— Ну, а я, например, обожаю снег. В Лондоне его вечно не хватает, — она потягивается, слегка морщится — рёбра всё ещё ноют, и будут ныть ещё неделями, — а потом замирает, заметив выражение моего лица. — Что не так?

— Ничего.

Она смотрит на меня с шоком.

— Ты не любишь снег?

Я криво усмехаюсь.

— Поймала.

— Ну-ка, выкладывай.

Я тяжело выдыхаю.

— Просто думаю, что делать дальше. У меня нет наличных, и у тебя, насколько я понимаю, тоже.

— Ага, головорезы Джулии прихватили мою сумку со всем содержимым, — фыркает она, кривя губы в презрительной усмешке.

— А у меня нет часов. Нам нужны деньги, чтобы выжить, а деньги у меня есть. Думаю, если я слетаю в ближайший город и сниму наличные в банке…

— Нет, — отрезает она, и в глазах вспыхивает огонь. — Слишком рискованно.

— Знаю. Но придётся. Я сделаю это прямо перед отъездом, — замолкаю, покусываю губы, размышляя. — Правда, мы до сих пор не знаем, куда, чёрт возьми, едем. Ты можешь спрятаться где угодно, а вот я?

— На этот счёт, — говорит она, поудобнее устраиваясь на кровати, отчего огромная футболка, в которой она спит (подарок от Томпсонов), сползает с одного плеча. Не знаю, что там такого в её плечах, но от этого вида внутри будто вспыхивает острая вспышка желания.

Она ловит мой взгляд, устремлённый на её плечо, а я даже не пытаюсь сделать вид, что смотрел куда-то ещё.

Она прочищает горло, и я поднимаю глаза к её лицу.

— Кажется, я знаю, куда мы можем отправиться.

— Куда? В Лондон? Знаешь, вопреки всему, в твоей стране ко мне на самом деле неплохо относятся.

Она приподнимает бровь.

— Ты это судишь по приёму на гала-вечере у принца Джорджа?

— Ага. Все будто бы меня обожали. Кроме тебя.

Я произнёс это легко, шутливо, но её лицо вдруг тускнеет, и она опускает взгляд, разглаживая руками покрывало.

— Ну, рассказывай, — тороплюсь я, не давая неловкости затянуться. — Куда мы можем поехать?

Она подтягивает колени к груди и обнимает их. В этой позе она кажется совсем юной. Хрупкой.

— К моему отцу, — осторожно говорит она. — Ты знаешь, он учёный. А чего ты не знаешь — раньше он работал на МИ-6.

Значит, это у них семейное.

— После того как погибли мама и брат, он увёз нас из Лондона. Убежал от горя. Перевёз нас на крошечный частный остров в Британской Колумбии, в Канаде, недалеко от границы с Вашингтоном. Он до сих пор там. Руководит исследовательским центром. Ты слышал про фонд «Мадрона»?

Я качаю головой.

— Неважно. Он ведёт работу почти в одиночку — только он и пара ассистентов. Это идеальное место, чтобы спрятаться, хотя бы на время, чтобы всё обдумать, разобраться, что к чему. Плюс мы будем в другой стране. Отец живёт в такой глуши, что ты сможешь прилететь туда незаметно. А если «Глобал» всё-таки выяснит, куда ты направился, и пойдёт по следу… ну, между ними и нами будет Канадская Стена.

— Ты можешь доверять отцу? — спрашиваю я.

— Думаю, да, — отвечает она. — Это я выбрала не поддерживать связь, но я знаю, что он нас примет.

— И ты готова поставить на эту уверенность всё?

Она обдумывает вопрос, покусывая губу. Потом кивает и смотрит на меня твёрдо:

— Да. Готова. Он поможет. Он мне должен.

Мне хочется спросить, что она имеет в виду, но если они не общаются, значит, между ними что-то произошло. Остаётся только надеяться, что сейчас её интуиция работает чётко, а не затуманена эмоциями.

— Ладно. Тогда завтра я заберу деньги — прямо перед закрытием банка. А потом уедем.

— Похоже, у нас наконец есть план, — говорит она, но лицо её становится ещё серьёзнее. — А что с голосом?

Я замираю, не находя слов.

— Вчера ночью, когда ты наконец уснул, мне казалось, будто ты разговариваешь с этим голосом во сне, — продолжает она.

Чувствую, как щёки заливает жар. Ненавижу, что она это слышала, ненавижу, что голос добирается до меня даже во сне.

— Он всё ещё здесь, но тихий. Не отдаёт приказов, просто… напоминает, что существует. Что бы это ни было.

— Что ж, есть шанс, что отец сможет с этим разобраться.

— Ты говорила, он учёный, а не чудотворец.

По её лицу пробегает мрачная тень.

— О, ты бы удивился, узнав, на что он способен. — Она встаёт с кровати. — Пора пить кофе, — бросает она и уходит, оставляя меня гадать, не совершаем ли мы сейчас огромную ошибку.

На следующее утро — наше последнее утро здесь — Мия просыпается раньше меня. Я нахожу её на террасе: она стоит, закутавшись в шерстяное одеяло, и смотрит, как над озером снова кружится снег.

— Красиво, — говорит она, не оборачиваясь.

— Согласен, — соглашаюсь я, но смотрю на неё. Снежинки путаются в её волосах, тают на щеках. Синяки уже побледнели до едва заметных теней, и в этом свете, с лицом, поднятым к раскрывающемуся небу, она кажется почти умиротворённой. Я подхожу и встаю рядом, так близко, что наши плечи почти соприкасаются.