Чёрт. Ну конечно. Мы на высоте десяти тысяч футов, на дворе ноябрь, она насквозь промокла от пота и крови, а я двадцать минут тащу её сквозь ледяной воздух — и даже не подумал. То, что холод не берёт меня, вовсе не значит, что он не берёт её.

Нужно срочно садиться.

Под нами раскинулись Катскиллс — тёмный ковёр леса, изредка прорезанный отблеском воды. Озёра. Летние домики. Такие места пустеют после Дня труда и не оживают снова до Дня поминовения. Идеально.

На третьем заходе я нахожу то, что нужно: большой летний дом поодаль от частного озера. Ни в одном окне нет света, на длинной гравийной подъездной дорожке — ни одной машины. Ближайший сосед — не меньше чем в полумиле, за густым лесом.

Я делаю круг, проверяя систему безопасности. На крыльце и возле гаража — камеры, их маленькие красные огоньки ровно мигают в темноте. Ничего сложного.

Приземляюсь на заднем дворе и осторожно опускаю Мию на деревянную террасу с видом на воду. Она покачивается, едва не падает, и я успеваю подхватить её за локоть.

— Стой здесь. Одну минуту.

Двигаюсь быстро: точечным импульсом гравитационного давления вывожу из строя каждую камеру — не разрушаю, просто сжигаю электронику. Мигающие огоньки гаснут один за другим. Потом — к задней двери; лёгкого толчка хватает, чтобы замок треснул.

Внутри пахнет пылью, кедром и старыми книгами. Дом тех самых «летних» людей — у них есть домик у озера, квартира в городе и, скорее всего, третий дом во Флориде на зиму.

Нахожу термостат и выкручиваю температуру на максимум, потом щёлкаю автоматом на щитке. Возвращаюсь на террасу: Мия стоит ровно там, где я её оставил, — сгорбившись, обхватив себя руками.

— Пойдём. — Я снова поднимаю её на руки — она не сопротивляется, и это тревожит меня сильнее всего. — Я отнесу тебя внутрь.

Вношу её прямо в ближайшую ванную. Всё вокруг в деревенском дереве и дорогой плитке. Усаживаю её на закрытую крышку унитаза и включаю душ, проверяю температуру, пока не начинает подниматься пар.

— Ты сможешь стоять?

Она кивает, но, когда пытается подняться, ноги подгибаются. Я успеваю поймать её до того, как она упадёт.

— Ладно. Ладно, меняем план. — Делаю глубокий вдох. — Я помогу тебе. Просто… скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Она смотрит на меня одним здоровым глазом — второй по-прежнему заплыл, сплошной сине-чёрный кошмар, — и на лице мелькает то ли доверие, то ли просто усталость, слишком глубокая для стеснения.

Снимаю с неё разорванную кофту как можно осторожнее, но она всё равно вздрагивает, когда ткань отлипает от засохшей крови. Её торс — словно карта насилия: синяки наслаиваются друг на друга, на рёбрах — отпечатки ботинок, на руках — следы пальцев. Я видел боевые ранения, которые выглядели лучше.

Теперь дрожат уже мои руки, к горлу подкатывает тошнота.

— Ох, дорогая, — хрипло выговариваю я, и миллион эмоций застревает в горле.

Остальное снимаю с холодной, почти механической точностью. Не позволяю себе смотреть, не позволяю думать ни о чём, кроме одного: ей нужно стать чистой, тёплой и быть в безопасности.

Помогаю ей зайти под душ; она облокачивается на плитку, позволяя горячей воде стекать по телу.

Сначала вода становится красной. Потом розовой. И наконец — прозрачной.

— Тут есть шампунь, — говорю я хрипло. — Какой-то дорогой, модный. Ты…

— Пожалуйста, сделай это сам.

Я тяжело сглатываю и киваю, хватаю шампунь, выдавливаю немного на ладони. Потом захожу прямо в душевую кабину, не снимая костюма, мне всё равно, что он промокнет, и начинаю очень осторожно втирать средство ей в волосы. Она тихо шипит от боли, и я замираю, но она бормочет, чтобы я продолжал, — и я продолжаю. Всё это время в груди такая тяжесть, будто чья-то рука сжимает сердце: это женщина, которую я люблю, — сейчас даже сильнее, чем прежде, — и каждый её болезненный вздох напоминает, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Дышать становится невыносимо тяжело.

— Кондиционер нужно? — выдавливаю я, когда снова подвожу её под струю воды и аккуратно смываю шампунь. — Волосы немного спутались.

— Лей побольше, — отвечает она. — «Спутались» — это мягко сказано.

Она не ошибается. Хоть большая часть крови, грязи и всего остального уже смылась и кружится в сливе вместе с кровью, въевшейся в мой костюм, её волосы — настоящее гнездо. Я выдавливаю кондиционер, начинаю распределять его по прядям, действую как можно бережнее, не тороплюсь.

— Мия… — тихо произношу я, пробираясь к кончикам волос.

Она издаёт какой-то тихий звук в ответ. Когда я не продолжаю, она спрашивает:

— Да?

Мне хочется сказать ей так много, но все эти чувства мечутся в груди, неукрощённые и опасные. Я даже не знаю, как облечь их в слова, как разобрать на части и выложить перед ней. Эта женщина такая сильная, такая яростная — и такая израненная, что это ломает меня по кусочкам. Я люблю её. Правда, чертовски люблю, и эти чувства так сильны, так неудержимы, что готовы вырваться наружу. Мне хочется всё ей сказать, а потом…