Ну, что хорошего это даст нам? Сделает ли это лучше мне? Ей? Или только усугубит её состояние? Потому что если у неё и были ко мне какие-то чувства, если вообще были, они исчезли в тот миг, когда я сбросил её с крыши.

А ещё есть этот голос.

Проклятый голос никуда не делся. Сейчас он тише, почти шёпот, но он всё ещё здесь. Не приказывает, не давит — просто… присутствует. Как заноза, засевшая там, куда не дотянуться, и напоминающая о своём существовании.

Я думал, что, уничтожив пульт, избавлюсь от него. Ошибался. Думал, что Джулия поддерживала этот голос. Ошибался.

Джулия. Я знаю, что её убила Мия. Ей не нужно было мне говорить — я и так знаю. Поцеловала ли она её своими ядовитыми губами, воспользовалась ли чем-то ещё из своего арсенала или просто задушила — потому что в глубине души Мия прирождённая убийца, — но Джулия мертва.

Мне следовало бы что-то почувствовать по этому поводу. Облегчение, может быть. Или торжество. Женщина, которая десять лет управляла мной, манипулировала, использовала как свою личную боевую собаку, — она мертва. Мне бы праздновать.

Но я чувствую лишь странную пустоту.

Джулия была монстром. Я это прекрасно знаю. Она мучила Мию, приказала мне убить Кала, обращалась со мной как с вещью, а не как с человеком. Но она же была единственной постоянной величиной в моей жизни с тех пор, как умерла Эмма. Она была рядом, когда я просыпался в смятении и ужасе после того, что с нами сделали. Она помогала мне справляться с кошмарами, провалами в памяти, с минутами, когда я не понимал, что реально, а что нет. Она говорила, что я особенный. Важный. Необходимый.

Говорила, что я — её.

А теперь она лежит мёртвая на полу того комплекса, убитая женщиной, которую я выбрал вместо неё.

Я знаю, что Мия поступила правильно, что иного выбора не было, что Джулия никогда не выпустила бы нас живыми, что в конце концов она бы уничтожила меня, если бы не смогла заполучить так, как хотела. Но от этого всё не становится проще. Наоборот, всё только усложняется.

— Нейт? — тихо зовёт Мия. — Думаю, можно смывать.

Я смотрю на свои руки, которые снова и снова втирали кондиционер в её волосы, будто не могли остановиться.

— Конечно, — отвечаю я, резко возвращаясь в реальность и отпихивая клубок противоречивых чувств куда подальше. Подвожу её под струю, смываю средство, а когда она выходит из душа, я снимаю с себя остатки костюма. Мия скромно отводит взгляд, закутывается в полотенце и выходит из ванной, чтобы дать мне уединение. И мысль о том, что теперь мы, возможно, стали друг для друга чужими, ложится на душу пятном, которое не смыть никаким мылом и никакой горячей водой.

У хозяев этого коттеджа отличная аптечка первой помощи.

Выйдя из душа и обернув полотенце вокруг бёдер, я нахожу под раковиной полный набор — бинты, антисептик, пластыри-бабочки, даже несколько рецептурных обезболивающих, срок годности которых истёк два года назад, но сейчас сойдёт и это.

Мия сидит на краю огромной кровати в главной спальне, завернувшись в халат, который ей велик; с мокрых волос капает, капли стекают на воротник. Она выглядит сломленной. И в каком-то смысле трудно совместить этот образ с тем, как она пробивала себе путь из комплекса. Мне не так уж сложно уложить группу тренированных охранников, но она делала это снова и снова, превозмогая боль, которую я и представить себе не могу.

— Будет щипать, — предупреждаю я, промакивая антисептиком самые глубокие порезы.

Она вздрагивает.

— Не надо предупреждать.

— Точно. Прости. Просто…

— Хватит извиняться и просто приведи меня в порядок, — говорит она с лёгкой улыбкой.

И я пытаюсь её привести в порядок. Очищаю каждую рану, какую нахожу, стягиваю те, что нужно стянуть, бинтую те, что требуют бинта. Хуже всего с запястьями — они содраны до мяса там, где наручники вгрызлись в кожу; я аккуратно обматываю их чистой марлей, стараясь не думать о том, как эти раны появились.

Стараясь не слышать в своём воображении её крики.

— Сколько раз ты уже это для меня делал, — тихо произносит она, когда я приклеиваю последнюю повязку.

Я замираю на миг, потом продолжаю. Чувство вины сжимает сердце: в последний раз я приводил её в порядок, когда держал в плену в своём пентхаусе.

— Прости.

— Опять извиняешься. Не надо. Это полезный навык. Рада, что смогла дать тебе повод его попрактиковать.

Я качаю головой.

— Мне не нужна практика. Некоторые вещи не забываются. Я много чего делал на войне. Латал ребят прямо в бою, вроде как был полевым медиком. Знаешь, было даже хорошо — помогать, а не… — я откидываюсь назад, оглядывая свою работу. — Тебе нужно поесть. И принять вот это, — высыпаю ей на ладонь две таблетки просроченного обезболивающего. Она без раздумий проглатывает их.