Дама быстрая. В мгновение ока она выскакивает из кресла, и её ладонь врезается в мою и без того изуродованную щёку. Боль почти не ощутима по сравнению с шоком от того, что она потеряла своё безупречное самообладание.

— Он был сломлен, когда я встретила его, — шипит она, её лицо в дюймах от моего, прежде чем осознаёт, что слишком близко, и отступает. — Я спасла его. Я создала его. Каждую часть. И ты думаешь, что можешь просто заявиться в своих облегающих платьях с отравленными губами и забрать его у меня? Думаешь, потому что он смотрел на тебя своими печальными глазами и спал с тобой, это что-то значит?

— Я думаю, это значит больше, чем всё, что он когда-либо мог дать тебе, — отвечаю я.

Она усмехается, кривя губы, а затем, словно осознав, что я задеваю её за живое, её лицо становится пустым. Она выпрямляется, поправляя блузку, собирая свою маску по кусочкам.

— Марш тоже этого хочет, знаешь ли, — говорит она так, будто я теперь её подружка, будто мы просто две женщины, сплетничающие о плохих парнях за бокалом вина. — Забрать моего актива. Использовать его для расширения «Прометея», — её челюсть напрягается. — Как будто я позволю этому случиться. Как будто я позволю кому-то забрать то, что принадлежит мне. Он уже пытается передать «Авангарда» американским военным.

Интересно, что она этого не хочет.

— Я знаю о контрабанде, — говорю я, надеясь, что она расскажет больше. — О переносе сознания. Что ты пытаешься создать армию, но у тебя не особо получается, кроме «Парагона».

Она одаривает меня сдержанной улыбкой.

— Значит, ты кое-что разузнала. Хорошо. Думаю, твоё появление на складе не было напрасным. Это сэкономит нам время, — она встаёт, поправляя манжеты. — В некоторых вещах я согласна с Маршем. «Прометей» — это будущее, мисс Ривз, будущее, которое мы совершенствуем каждый день, пока однажды не сможем создавать солдат без слабостей. Солдат без милосердия. Солдат без раздражающей склонности влюбляться во врага. В отличие от кое-кого.

Она молчит мгновение, затем её тон снова становится деловым.

— Но хватит о внутренней политике. Твоя команда уничтожена, но кто-то их послал. Кто-то в Лондоне руководит этой операцией, и я хочу знать кто, — она снова устраивается в кресле, скрещивая ноги. — Твой куратор, куратор твоего куратора. Информация, которую ты уже передала. Что Лондон знает о «Прометее».

Я молчу. Я и так сказала слишком много.

— Не хочешь говорить? — она вздыхает, будто я её утомляю, и смотрит на свои часы. — Келлер?

Келлер подходит ко мне с хитрой улыбкой — я явно самое яркое событие в его жалкой жизни.

Следующие двадцать минут — это размытое пятно боли. Келлер работает методично, точно выбирая места, которые болят сильнее всего. Он ничего не ломает, но подходит очень близко. Задаёт те же вопросы, что и Джулия. Я не отвечаю. Не кричу.

В какой-то момент я начинаю словно парить, моё сознание отделяется от тела, наблюдая откуда-то издалека, как эта сломанная фигура в кресле отказывается давать им то, что они хотят.

Когда всё заканчивается, я едва в сознании. Кровь собирается у меня на коленях, стекает с лица на бёдра. Один глаз полностью заплыл. Ребра кричат при каждом вдохе. Я выплевываю окровавленный коренной зуб.

Я — одна сплошная боль.

Джулия у двери. Слышу, как стучат её каблуки, удаляясь, а потом останавливаются.

— Это только начало, — говорит она. — Лёгкий вкус того, что будет дальше. Когда я вернусь, приведу того, кто умеет добывать информацию куда лучше Келлера. Того, кого ты хорошо знаешь.

Я поднимаю голову, моргая сквозь кровь и отёк, и вижу её улыбку, прежде чем дверь захлопывается и гаснет свет.

И я остаюсь одна в темноте — истекающая кровью, сломленная, с единственным обещанием, данным в фургоне.

Я убью тебя.

ГЛАВА 43

АВАНГАРД

Я поднимаю тело Кала на крышу отеля.

Это единственное место, которое приходит мне в голову, — там нас никто не увидит. Дождь всё ещё льёт, пар поднимается над вентиляционными шахтами, и городские очертания расплываются в тумане. Я приземляюсь на гравий у водонапорной башни и опускаю его на землю так аккуратно, как только могу, — будто это теперь имеет значение. Будто вообще хоть что-то имеет значение.

Его голова лежит под неестественным углом. Я не могу перестать смотреть.

«Ты сделал это. Своими руками. Это твой выбор».

Я опускаюсь на колени рядом с ним. Он всё ещё тёплый. Его глаза открыты, устремлены в пустоту, и я протягиваю руку, чтобы закрыть их, потому что так полагается, да? Так делают в фильмах. Отдать мёртвому хотя бы каплю достоинства.

Я никогда раньше не дарил мёртвым достоинства. Но должен был. Должен был.

Пальцы дрожат, а его глаза никак не хотят оставаться закрытыми.

— Прости меня, — слова срываются сбивчиво. — Прости меня, чёрт возьми.