Снимаю одежду и встаю под душ. Вода восхитительно горячая, и я стою под ней, пока кожа не порозовеет, пока тепло не проникнет в кости, пока не смогу притвориться, что смываю всё случившееся.

Выйдя, я заворачиваюсь в гостиничный халат и сажусь на край кровати, уставившись на свой телефон.

Нужно связаться с Байо. Протокол требует этого. Три дня радиомолчания — три дня с тех пор, как Авангард вырвал мои серёжки и проглотил мою связь, как долбаный безумец — и моя команда действовала вслепую.

Они, должно быть, сходят с ума от беспокойства.

Мой палец колеблется над контактом Байо. Я думаю, что сказать. Как преподнести. История, которую мы с Авангардом обсудили перед моим уходом из пентхауса, сидя друг напротив друга, словно два генерала, договаривающиеся о прекращении огня.

«Скажи им, что была со мной. Что всё стало сложным. Что нужно было уйти в тень, чтобы сохранить прикрытие».

«А если они не поверят?»

«Заставь их поверить. Я знаю, как хорошо ты умеешь врать».

Легко ему говорить. Не ему смотреть Байо в глаза и лгать о том, что действительно важно.

Я нажимаю кнопку вызова.

Байо отвечает после первого гудка.

— Мия, — его голос наполнен равным количеством облегчения и ярости. — Где, чёрт возьми, ты была, loca?

Я улыбаюсь его имитации Джейкоба из «Сумерек». Он не сильно зол.

— Я в порядке, Байо.

— Я не это спросил.

Я закрываю глаза, выдавливая ложь:

— Я была с Авангардом. Всё стало… сложным. Пришлось уйти в тень на несколько дней.

Молчание в трубке. Я представляю его в убежище, окружённого мониторами, с напряжённой челюстью от усилия не кричать.

— Сложным, — повторяет он. — Ты три дня молчала, потому что всё стало сложным?

— Он нашёл серёжки. Начал задавать вопросы о технологии. Я не могла рисковать.

— И ты не могла найти другой способ связаться с нами? Другой телефон? Даже почтового голубя?

— Байо…

— Ты знаешь, что для нас значат три дня. Кэт хотела штурмовать его здание. Мне пришлось отговаривать её четыре раза. Она не смогла бы сделать это, не попавшись и не устроив международный инцидент.

Вина скручивается в груди.

— Прости. Я должна была найти способ.

— Да. Должна была, — пауза. — Ты ранена?

— Нет.

— Твоё прикрытие сохранено?

Ложь застревает в горле.

— Да.

Очередное молчание, на этот раз более долгое. Когда он снова говорит, его голос тише. Меньше гнева, больше беспокойства.

— Что случилось, мисс Мия? Правда?

Я сама не знаю, чёрт возьми.

«Мы начнём сначала. Не как те, кем были раньше».

— Я справилась, — говорю я. — Это главное.

— М-м-м, — он не звучит убеждённым. — Нам нужно провести полноценный отчёт. Завтра. Мы ожидаем новостей от Манка. Я расшифровал и отправил запись, которую ты сделала на складе.

— Я буду там.

— И, Мия?

— Да?

— Не пропадай снова. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» меня задевает. Я чувствую это.

— Не буду, — говорю я, и на этот раз говорю искренне.

— Или нам придётся отправить группу для твоей эвакуации.

— Принято.

Я заканчиваю звонок и бросаю телефон на кровать. Мои руки слегка дрожат — спад адреналина, истощение, накопившийся груз слишком многих лживых слов давит на грудь. Это первый раз, когда я по-настоящему солгала своей команде, и от этого у меня переворачивается желудок.

Мне нужен сон. Мне нужна еда. Мне нужна неделя в тёмной комнате, где никто не задаёт вопросов. Мне просто нужно побыть одной.

На следующее утро моё тело вынуждает меня поспать подольше, но даже проснувшись, я всё ещё чувствую напряжение. Поэтому я принимаю долгую ванну, вылив почти весь гель для душа из гостиничного флакона в воду. Я сижу там, отрешившись от всего, — это состояние, с которым я научилась не бороться. После того как агент переживает травмирующее событие, например, пленение, нам часто нужно время просто смотреть в стену и осмысливать произошедшее, не думая об этом активно.

Для меня это означает сидеть в ванне, пока я не превращусь в одну большую курагу, затем закутаться в халат и сделать то же самое на диване, хотя на этот раз с кофе и документальным фильмом о «Битлз», которому я уделяю лишь половину внимания. Я лежу так часами, поедая закуски из мини-бара, и разлагаюсь до тех пор, пока в моей голове почти ничего не остаётся, и я не становлюсь единым целым с подушками. Я страшусь момента, когда прозвенит будильник и придётся покинуть этот кокон ради доклада в убежище.

В дверь стучат.

Я замираю, ожидая, что кто-то скажет «уборка», но никто не говорит.

Это должен быть Авангард… но почему бы ему просто не появиться на моём балконе, как всегда?

Мой пульс учащается. Часть меня — та часть, которую я изо всех сил стараюсь игнорировать, — хочет, чтобы это был он. Хочет, чтобы он последовал за мной, передумал держать дистанцию, стоял по ту сторону двери с тем выражением глаз, которое заставляет меня забыть обо всём, чем я должна быть.