Выжечь это. Вытрахать это. Освободиться от того, что не отпускает, что опутало нас, как двух охотников, попавших в одну и ту же проклятую ловушку.

— Я мог позволить тебе упасть, — тяжело дышит он. — Я должен был.

— Но ты не позволил.

— Нет, — его подбородок опускается мне на плечо, глаза плотно зажмурены, будто всё это причиняет боль. — Я никогда, блять, не смогу.

Я кончаю первой — внезапно и жестоко, так сильно, что вижу звёзды, и чувствую, как он следует за мной мгновение спустя. Он зарывается в меня до основания и стонет мне в шею, и на несколько секунд мы просто два человека, уничтожающих друг друга в ночном воздухе.

Когда всё заканчивается, никто из нас не двигается. Мы зависли.

Его дыхание сбито. Стекло треснувшее и холодное прижимается к моей груди, он всё ещё внутри меня, и я понятия не имею, что всё это значит.

Он медленно выходит, и я чувствую потерю — как будто что-то отрывают от меня.

Никто из нас не говорит ни слова.

Он молча относит меня обратно на крышу — мы два призрака, которые только что пытались сломать друг друга и не смогли, — и осторожно ставит меня на твёрдый бетон.

Я поправляю трусы. Заправляю грудь обратно в майку.

Изо всех сил стараюсь не смотреть на него, потому что не уверена, разрушит ли меня это или нет.

— Мия… — начинает он.

— Оставь, — говорю я ему. — Нам больше нечего друг другу сказать.

И мы стоим там, в темноте, дышим, истекаем кровью из ран, которых никто из нас не видит.

Ничего не исправлено. Ничего не прощено.

Просто мы живы. Каким-то образом.

Пока что.

ГЛАВА 36

МИЯ

 

Авангард возвращает меня на лифте в пентхаус и усаживает на диван, укутывая в большое мягкое одеяло. Воздух здесь блаженно тёплый, но я не уверена, когда перестану чувствовать холод снаружи — он словно проник до самых костей. Затем Нейт отступает, создавая дистанцию между нами.

Это похоже на то, будто я пережила клиническую смерть. Нет, чёрт возьми, я умерла, а он каким-то образом вернул меня к жизни. И теперь я в его пентхаусе, словно заново учусь быть человеком.

Он чуть не убил меня.

Поймал.

И вот мы здесь.

С этого момента я должна начать всё сначала?

— Хочешь выпить? — спрашивает он.

Я киваю — в горле сухо, как в пустыне — и он идёт к бару. Наливает два бокала виски, что выглядит поразительно, учитывая, что он всё ещё в своём супергеройском костюме, и приносит один мне.

Наши пальцы соприкасаются, когда я беру бокал.

Я вздрагиваю.

Он замечает и на мгновение выглядит удручённым, прежде чем сесть в кресло напротив и уставиться на янтарную жидкость в своём бокале.

Тишина весит тонну. Я чувствую, как она давит на грудь, наполняет лёгкие, затрудняя дыхание. Горло постоянно хочет сжаться. Руки не перестают дрожать, как бы крепко я ни сжимала бокал.

Меня тренировали для допросов, для пыток. Я сидела в камерах в трёх разных странах и не выдала ничего — ни имени, ни детали, ни проблеска узнавания, когда они упоминали то, о чём не должны были знать.

Но меня никогда не готовили к этому.

К нему.

К последствиям того, как человек сбросил меня с здания, а потом трахнул у стены. К тому, как он смотрит на меня сейчас — не с гневом, не с желанием, а с этим ужасным, измученным терпением. Как будто ждёт чего-то, в чём не уверен.

Думаю, мне конец.

— Твоё имя, — наконец произносит он. — Я хочу знать твоё настоящее имя. Думаю, ты мне должна хотя бы это.

Мои челюсти сжимаются. Мышечная память молчания сильна — имена — это оружие, а правда — обуза.

Но он сбросил меня.

И поймал.

И, возможно, это что-то меняет.

— «Мия» настоящее, — слышу я собственный голос. — Это сокращение от другого имени.

Он ждёт, невероятно терпеливый, разглядывая меня поверх бокала.

— Эрасмия, — продолжаю я, и имя кажется чужим на языке. Я не произносила его вслух очень давно. — Эрасмия Ривз.

— Эрасмия, — повторяет он имя, словно пробуя виски. — Необычное. Но красивое.

— Оно греческое. Означает «возлюбленная», если ты можешь в это поверить, — я издаю едкий смешок. — И есть такая моль — Erasmia pulchella.

Я ставлю виски — руки слишком сильно дрожат, чтобы держать бокал. Стекло звякает о стол, громко нарушая тишину.

— Тоже красивая, — продолжаю я. — Для моли, во всяком случае. Бирюзовая, с переливающимся узором и вкраплениями оранжевого и чёрного. На первый взгляд безобидная, — я разглядываю облупившийся лак на пальцах, свои руки — такие маленькие и обычные, и всё же способные на ужасные вещи. — Но внутри у них яд, цианид. Один укус — и хищники больше не повторяют эту ошибку.

Он ставит свой бокал, и я чувствую его пристальный взгляд, его внимание.