— Я могу сломать тебе шею прямо сейчас, — говорит он тихим, почти задумчивым голосом. — Чуть сильнее надавив. Буду смотреть, как гаснет свет в твоих глазах. Брошу тело и позволю гравитации сделать остальное.

Я царапаю его запястье, но это всё равно что скрести по стали. Костюм. Его сила. Я проигрываю по всем параметрам.

Всегда проигрывала.

— Но это было бы слишком просто, — его хватка меняется, и я хватаю ртом воздух. — Я бы предпочёл увидеть, как ты падаешь. Дать тебе время подумать по пути вниз. О том, что ты сделала. О всей лжи. О том, каково это — знать, что ты умираешь.

Слезы струятся по моему лицу — от ветра, от страха, пожирающего меня заживо, от всего. Город внизу размывается в полосы света.

— Итак, вот что произойдёт, — его лицо появляется в фокусе, и я вижу, как сквозь пустоту пробивается что-то ещё — отчаяние. — Я задам тебе один вопрос. И если ты не ответишь, если солжёшь, если увильнёшь, если ещё хоть раз, блять, промолчишь, я отпущу.

Я едва слышу его сквозь ветер и грохот собственного сердца в ушах.

— Что-то из этого было настоящим? — спрашивает он с болью в голосе.

Вопрос повисает между нами.

После всего — допросов, молчания, насилия и секса, бесконечной изматывающей борьбы — он не спрашивает имён, информации или оперативных деталей.

Он спрашивает, любила ли я его.

И я не могу солгать. Не сейчас, когда смерть зияет подо мной, его глаза впиваются в мои, а ужасный груз всего, что я сделала, давит на грудь.

— Да, — выдавливаю я, горло горит от его ладони. — Это было настоящим. Ты был настоящим. Единственное настоящее, что у меня когда-либо было.

Его выражение колеблется, но хватка усиливается.

— Я не верю тебе.

— Это правда! — выдыхаю я.

— Я больше не знаю, что такое правда!

— Тогда сбрось меня! — вырывается из меня хриплым шёпотом, полным отчаяния. — Если ты не веришь мне, если никогда не поверишь, тогда просто, чёрт возьми, сбрось меня! Я не могу… не могу больше так, Нейт. Не могу продолжать защищать то, что разрушила. Я любила тебя. Люблю. И разрушила это. Разрушила нас. И если ты хочешь, чтобы я умерла за это — хорошо. Хорошо. По крайней мере, мне не придётся жить с тем, что я сделала.

Это последняя попытка, но это правда.

Ветер воет вокруг нас.

Его рука дрожит на моём горле.

И затем…

Он отпускает.

Я падаю.

Мир переворачивается — небо внизу, город наверху, всё кружится и кувыркается, пока гравитация берёт своё. Ветер становится живым существом, рвёт мою одежду, волосы, лёгкие, пока я пытаюсь закричать, но не могу найти воздух.

Я падаю, падаю…

И падаю.

Вот оно.

Так я умру.

Потому что влюбилась не в того человека и сломала его настолько сильно, что он сломал меня в ответ.

Земля стремительно приближается. Машины становятся больше. Люди…

Что-то врезается в меня сбоку.

Руки. Невероятно твёрдые, сильные руки обвивают мою талию, вырывая меня из свободного падения так резко, что шея откидывается назад, а весь оставшийся воздух вышибается из лёгких. Мир снова кружится — низ становится верхом, верх становится боком — и затем мы летим, город вращается под нами, пока он уносит меня от смерти.

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Могу только держаться за него — вцепившись руками в его костюм, прижавшись лицом к его бронированной груди — и дрожать.

— Я держу тебя, дорогая, — его голос хриплый и грубый. — Я держу тебя.

Мы парим. Где-то посреди небоскрёбов, подвешенные между землёй и небесами, обнявшись, как два магнита.

— Ты… — я пытаюсь говорить, но заикаюсь. — Ты сбросил меня. Ты действительно…

— Знаю, — его руки сжимаются крепче, пока воздух кружится вокруг нас. — Знаю. Прости. Я чертовски извиняюсь, Мия, я должен был… мне нужно было знать, что…

— Что я говорю тебе правду? Я сказала правду! И ты всё равно сбросил меня!

Я осознаю, что мы зависли в воздухе в сотне футов над землёй, и он может сбросить меня снова, если захочет, но гнев пробивается сквозь весь страх, находит место в моей груди теперь, когда адреналин от смерти начинает угасать.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо, и то, что я вижу там — не раскаяние. Это ярость. Едва сдерживаемая, челюсть сжата, глаза пылают чем-то, что очень похоже на предательство.

Хорошо. Потому что во мне тоже кипит ярость.

— Три дня ты не давала мне ничего, — выдавливает он. — Три дня молчания, пока я разваливался на части, пока этот голос становился всё громче, и мне нужно было, мне нужно было знать, что есть что-то, стоящее спасения. Что-то настоящее.

— Я сказала тебе правду! — кричу я. — Прямо перед тем, как ты меня отпустил. Я сказала, что…

Я сглатываю, эмоция такая непонятная, что я начинаю сомневаться, чувствовала ли я её вообще.

— Я сказала, что люблю тебя.

На секунду его лицо хмурится, а затем снова становится каменным.