— Ты не имеешь права это использовать, — тихо говорит он. — Ты столько недель лгала. И готова сказать что угодно, лишь бы спастись.

— Я не пыталась спастись, — толкаю его в грудь, что бессмысленно, потому что это всё равно что толкать стену. — Я пыталась спасти тебя, ты чёртов идиот. От того, что у тебя в голове. От тебя самого. А ты…

У меня срывается голос, и я ненавижу это.

— Ты позволил мне упасть.

— Я поймал тебя.

— Но сначала ты меня уронил.

— И я знал, что поймаю.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, зависшие в пустоте. Его глаза безумны, и мои, уверена, тоже. Я ещё никогда в жизни так сильно не хотела ударить человека. Никогда не хотела так орать на него, вцепиться ногтями, заставить его страдать так же, как страдаю я.

Никогда не хотела кого-то настолько сильно, одновременно желая его уничтожить.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, удивляясь, как можно любить и ненавидеть кого-то одновременно.

— Я знаю, — говорит он. — Я тоже себя ненавижу.

Затем я целую его.

Потому что я грёбаная дура, и всей этой адреналиновой энергии больше некуда деться.

Поцелуй отчаянный, нелепый, на вкус — как слёзы и ужас, и я кусаю его губу до крови, потому что хочу, чтобы он хоть что-то почувствовал. Хочу, чтобы он истёк кровью для меня.

Он целует меня в ответ так, будто пытается наказать меня тем же способом.

Поцелуй становится жестоким. Всё то знакомое тепло, но теперь острее — с примесью ярости, адреналина и больного облегчения от того, что я всё ещё жива, хотя не должна быть. Его руки грубы: сжимают мои волосы, скользят по спине, впиваются в бёдра так сильно, что останутся синяки.

Отлично. Я хочу этих синяков.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я в его губы.

— Ты повторяешься, — он кусает мою челюсть, горло, и я выгибаюсь ему навстречу, как предательница, коей я, видимо, и являюсь. — Может, я тоже тебя ненавижу.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

— Тогда трахни меня.

Что-то щёлкает у него в глазах. Он рывком уносит нас в сторону, быстро, к ближайшему зданию; наше отражение в стекле становится всё ближе — я в трусах и майке, он в своём супергеройском костюме. В последний момент он разворачивает меня и со всей силы прижимает спиной к стеклу, так, что я слышу слабый треск.

— Кто-нибудь может увидеть… — начинаю я.

— Пустой этаж. Пока что, — он уже отодвигает мои трусы в сторону. — И мне плевать, даже если увидят.

Его пальцы скользят между моих бёдер, грубо и настойчиво.

— Ты вся мокрая, — он звучит почти раздражённо.

— Это адреналин, — говорю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на безумии в его глазах, а не на пропасти подо мной.

— Конечно, — он надавливает сильнее, и моя голова откидывается на стекло. — Ты всегда врёшь.

— А ты всегда… — я теряю мысль, когда его пальцы сгибаются. — Блять.

— Вот именно.

Затем он разворачивает меня так, что моя грудь и бок лица прижимаются к стеклу, и он удерживает меня сзади. Я вижу, как трещина становится все больше, расползается по стеклу, а за ним — пустой конференц-зал.

Слышу, как что-то смещается в его костюме, звук молнии, и затем он входит в меня — без нежности, один жёсткий толчок, который зажимает меня между его телом и окном и выбивает воздух из лёгких.

Я вскрикиваю, от желания, от страха, от всего сразу. В ответ он кусает меня за шею и тянется вперёд, рывком стягивая мою майку, груди вываливаются наружу. Он сильно сжимает один сосок, а затем снова прижимает к окну.

Боже, помоги мне — единственное, что действительно удерживает меня на весу, — это его член.

Его бёдра двигаются резкими, карающими толчками, и я принимаю это — принимаю его — потому что это единственный вариант контакта, который у нас остался. Единственная честная вещь между нами. Он полон ярости, и я в бешенстве, и мы оба настолько сломленные, что это лучшее, на что мы способны.

— Посмотри вниз, — рычит он мне в ухо.

Я смотрю — мимо пальцев ног, вниз, на улицу далеко внизу. Машины — как игрушки. Люди — как точки. Мы зависли над пустотой, удерживаемые только его силой, и он так глубоко внутри меня, что я не могу понять, где кончаюсь я и начинается он.

— Вот что ты со мной делаешь, — его голос беспощаден, зубы покусывают мою шею. — Ты сводишь меня с ума. Ты делаешь меня опасным. Я сбросил тебя с небоскрёба, потому что больше не верю ни единому твоему грёбаному слову, но я всё равно… — он толкается сильнее, и я стону, трещина в стекле становится длиннее. — Я всё равно не смог позволить тебе упасть.

— Так не притворяйся, что любишь.

— Я и не притворяюсь, — его зубы скользят по моему плечу. — Это что-то похуже.

Как бы то ни было, он трахает меня так, словно пытается что-то вырезать, словно если он проникнет достаточно глубоко, то сможет вытравить из себя весь яд, который я в него влила. И я позволяю ему это — прижимаясь к треснувшему стеклу, встречая каждый его грубый толчок, потому что сама пытаюсь сделать то же самое.