«И ты хочешь».

Да. Чёрт возьми, да.

Но вместо того, чтобы уйти, я стою за дверью ванной, слушая шум воды, представляя её обнажённой под струями, и ненавижу себя за то, насколько я возбуждён. За то, как сильно хочу войти туда, прижать её к плитке и трахать, пока ни один из нас не сможет думать.

Она твоя пленница.

Она солгала тебе.

Она собиралась…

Вода выключается.

Я отступаю, пытаясь придать своему лицу нейтральное выражение, пытаясь унять доказательства того, насколько я взволнован.

Дверь открывается.

Она закутана в полотенце, вода всё ещё стекает по её плечам, и вид её — как удар под дых. Маленькая, свирепая и настолько чертовски красивая, что каждая частичка меня ноет.

— Я оставил тебе новую одежду, — удаётся мне произнести, указывая на то место, где разложил её на кровати. Затем я снова запираю её в комнате, иду на кухню, наливаю ещё один напиток и пытаюсь вспомнить время, когда моя жизнь имела смысл.

Ночь опускается, словно занавес, без сумерек — так бывает, когда часы переводят назад и приближается зима.

Я приношу ей ужин. На этот раз она ест без возражений, и это кажется победой, хотя на самом деле это не так.

Я задаю новые вопросы. Она отвечает мне молчанием.

Так устанавливается закономерность: я давлю, она сопротивляется, мы кружимся друг вокруг друга, как двойные звёзды, попавшие в гравитационную яму, из которой никто из нас не может выбраться.

В одиннадцать вечера я оставляю её одну и ухожу в свою спальню.

В полночь всё ещё смотрю в потолок.

В час ночи я отказываюсь от сна и снова оказываюсь в коридоре, с рукой на её двери, этот магнетический притяжение тянет меня к ней, словно я попал в течение, которое грозит утопить меня, если я скоро что-нибудь не предприму.

«Держись подальше».

Тем не менее, я всё равно открываю дверь.

Она не спит. Сидит в кровати, одеяло собрано вокруг талии, моя футболка соскальзывает с одного плеча. Огни города окрашивают её в серебристый цвет. Она — видение света во всей этой темноте.

— Не можешь уснуть? — тихо спрашивает она.

— Нет.

— Я тоже.

«Повернись, уходи, запрись в своей комнате до утра».

Я подхожу к кровати и сажусь на край, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от её тела.

— Почему ты защищала меня? — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. — Когда твои коллеги-агенты спросили, как ты выбралась со склада, ты солгала. Ты не рассказала им обо мне.

Она молчит долгое время, глядя в окно на звёзды.

— Не знаю.

— Чушь.

— Не знаю, — теперь в её голосе слышится раздражение. — Я должна была рассказать. Протокол требовал, чтобы я сообщила обо всём. Но когда Кэт спросила… — она качает головой. — Я просто не смогла этого сделать.

— Почему?

— Потому что, — она встречается со мной взглядом, и в её выражении есть что-то серьёзное. — Потому что подвергла бы тебя риску. И я не могла этого сделать. Потому что даже после всего, я не смогла предать тебя. Я уже столько раз тебя предала.

Слова повисают между нами.

«Она врёт», — шепчет холодный голос. «Это очередная манипуляция».

Но я так не думаю.

Я думаю, что впервые с начала этого кошмара она говорит мне правду.

По крайней мере, это то, во что я отчаянно хочу верить.

— Это чертовски странно, — тихо говорю я.

— Знаю.

— Тебя послали сюда, чтобы оценить, нужно ли меня устранить. И ты даже не смогла сообщить, что я спас тебе жизнь?

— Всё было не так. Если бы я сказала им, что думаю, будто ты спас меня на складе, тогда…

— Тогда что?

— Тогда моё прикрытие снова было бы раскрыто. Это означало бы, что ты узнал правду о том, кто я на самом деле, а значит, с тобой нужно было бы… разобраться. Никаких свидетелей не должно быть, тем более в лице американского супергероя.

— Это пиздец какой-то.

— Знаю.

Значит, она заботилась. Значит, не всё было фальшивкой. Значит, хотя что-то между нами было настоящим. Но где же триумф в этом? Где оправдание? Всё, что я чувствую — это усталость. Гнев. Мне так чертовски одиноко, что я едва могу дышать. Потому что даже если бы она была честна со мной, даже если бы у нее были ко мне чувства, мы никогда не сможем вернуться к тому, что было. Эта дверь захлопнулась, как тюремная решетка.

— Ты мне снишься, — слышу я себя. — Каждую ночь. Монтана, то, как ты смотрела на меня, будто я чего-то стою. А потом я просыпаюсь и вспоминаю, кто ты, и хочу… — я останавливаюсь. Мои руки дрожат. — Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать. И я не знаю, что хуже. Оба варианта — это пули, заряженные болью.

Её рука касается моего предплечья.

Я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

— Нейт.