А нынче, может статься, в Хасларе начнут слушать на год раньше. И это, пожалуй, единственный способ повлиять прямо сейчас на судьбы множеств людей. Назвать автора и позволить его изобретению стать известным хотя бы на год быстрее.

Вроде мелочь, но, я уверен, это спасёт сотни, если не тысячи больных.

И это не может не радовать человека, который обе свои жизни посвятил медицине!

***

Уходил я в четвёртом часу и уносил с собой три вещи.

Первое. Мыть при поступлении. Не обтирать, а мыть, с мылом, и менять бельё. Это я введу на «Камчатке» немедленно, и Новицкий согласится, потому что это ничего не стоит.

Второе. Разделять. У меня две койки, но у меня есть парусина и есть переборки. Ежели у меня ляжет горячечный, я его отделю от прочих, хотя бы завесой.

Третье. Учёт. У них на всякого больного заведён лист, и в листе пишут всякий день. У нас пишут в общую ведомость, и оттого не видно, как идёт болезнь.

Симмонс проводил меня до крыльца и на прощание сказал по-латыни фразу, которую я разобрал не сразу.

— Приходите ещё, покуда стоите.

***

Дом, который назвал Хэйворд, и вправду не назывался никак и стоял в двух улицах от гавани. Комнату там держали за мной второй день.

Была она узкая, с окном во двор, с кроватью, столом и умывальником, и стоила она шиллинг за ночь. Деньги мне выдал Новицкий, когда я сходил на берег, отсчитал и ничего не спросил.

Я запер дверь, выложил на стол свои вещи и сел думать.

Надо было подготовиться всерьёз, потому что завтра мне идти к комиссионеру, а второго раза не будет.

Первое, что я себе назначил, была легенда. Тут мне повезло, потому что выдумывать её не пришлось вовсе.

Я и вправду человек Компании. Подписка существует и лежит у Евграфа Саввича в конторке трактира «Якорь». Долг в сто двадцать рублей был и был отдан, и на то есть расписка при свидетеле. Тетрадь я вёл и сдал, и сдал ровно одну. Всякое слово тут проверяемо, и в этом вся сила.

Значит, правило такое. Говорить правду везде, где можно, и молчать там, где нельзя.

Лгать нельзя ни в чём. Комиссионер сидит тут не первый год, у него переписка с Петербургом и с Лондоном, и всякую мою выдумку он проверит письмом за три недели.

Второе. Чего я добиваюсь. Мне нужна одна вещь. Что за груз идёт в Ново-Архангельск и от кого. Спрашивать про это прямо нельзя ни в коем случае.

Человек, который приходит кланяться от Компании и с порога начинает выспрашивать про грузы, есть либо дурак, либо соглядатай, и меня немедля сочтут вторым. Значит, надо подвести обходом. Пожаловаться на тесноту в трюме. Спросить, дойдут ли посылки в срок. Посетовать, что в колониях нашим людям всего не хватает.

И ждать, что он скажет сам.

Третье. Чего я не делаю. Не поминаю капитана. Ни разу и никак. Ни худого, ни доброго. Не поминаю ящик первым. Ежели скажу про него, он поймёт, что я приходил именно за этим. Не отвечаю на вопросы про то, что делается на шлюпе. Ежели спросят, а это будет непременно, отговариваюсь тем, что я лекарь и в корабельные дела не вникаю. И не поминаю Лобанова.

Вот про это я подумал особо.

То, что Лобанов и есть второй человек Компании на «Камчатке», для меня давно не тайна. Евграф Саввич говорил про него ещё в июле, а нынче я знаю и имя, и должность, и то, что он ходит на берег всякий день с самого прихода.

Комиссионер знает Лобанова, а от него, вероятно, знает и про меня.

Значит, надо держаться так, будто я про Лобанова ничего дурного не думаю. Мы с ним оба люди Компании, служим на одном корабле, и ничего между нами нет.

Я лёг в первом часу и уснул не сразу.

***

Контора стояла на улице, идущей от гавани вверх.

Дом в три этажа, тёмного кирпича, с медной табличкой у двери. Я такие видел десятками. На табличке стояло имя и слово, означавшее, я думаю, комиссионера или агента, и я его разобрал не полностью.

Никакой вывески про Компанию не было, и это правильно.

Устроено это, как я понимал, так. Компания в Лондоне держит своего человека, а тот в портах держит комиссионеров, и всякий такой работает разом на нескольких хозяев. Он покупает и продаёт, оформляет бумаги, ведёт переписку и получает свой процент.

Про то, что он служит русским, знает он сам и его хозяева, а на табличке этого не пишут.

Я поднялся на две ступени и постучал. Открыл приказчик, молодой, в нарукавниках. Я назвался, и назвался по-нашему, потому что английского у меня не хватило бы на объяснение.

Приказчик кивнул. Повернулся и повёл меня наверх, не переспрашивая и не докладывая.

Лестница шла узкая и деревянная, и скрипела подо мной на каждой второй ступени. На втором этаже была одна дверь.

Комиссионер заговорил по-русски прежде, чем я успел поклониться, и русский у него был почти чистый, с той едва слышной твёрдостью, какая бывает у людей, выучивших язык взрослыми.

— Господин Вершинин. Прошу.

Он вышел из-за стола и подал руку.