— Вершинин, вы… — он попытался что-то сказать, но тут же осёкся. — Ладно. Слушаю вас.

— Я не купец и не приезжий. Я служу на военном корабле его императорского величества, который стоит на здешнем рейде и чинится на здешней верфи. Я сошёл на берег по отпуску, и в списке схода стоит моё имя, и подписан этот список старшим офицером, — пояснил я.

— И?

— На корабле знают, что я на берегу, и знают, что я должен вернуться. Ежели я не вернусь, старший офицер доложит капитану. А капитан у нас человек такой, что он не станет ждать три дня. Он в тот же день пошлёт офицера к нашему консулу в Лондон и к здешнему адмиралтейскому начальству, и пошлёт с бумагой.

— И что же?

— А то, что в бумаге будет сказано: пропал медицинский чин с русского военного судна. И искать его начнут не как купца, а как офицера с корабля, который стоит в союзном порту. И вот тут начинается самое неприятное для вас. Найдут меня быстро, потому что искать будут в тюрьме и в конторах. И тогда придётся объяснять, отчего человек, служащий на военном судне, сидит по иску за долг от портсмутского комиссионера. И объяснять это будете вы. Не мне и не тут. В Лондоне.

Я поглядел на него.

— Дальше.

— Теперь про долг, — я говорил ровно. — Долг мой Евграфу Саввичу составлял сто двадцать рублей, и он уплачен в августе полностью. У меня есть расписка в получении, писанная его рукой, при свидетеле, купце второй гильдии.

Вот тут Гардинг вздрогнул. Едва заметно, а вздрогнул. Он этого не знал.

— Расписка при вас?

— Расписка в Кронштадте, — сказал я. — А свидетель жив, при делах, и живёт на Цитадельской. Стало быть, вы намерены посадить в английскую тюрьму человека, который никому ничего не должен, служит на военном корабле союзной державы и у которого есть бумага, это подтверждающая. И сделать это по требованию торгового дома, который живёт здешними подрядами. Александр Иванович, я вам не грожу. Я вам излагаю факты. Иначе вы допустите ошибку, навредив и себе и мне.

Я развёл руками. Гардинг сидел за столом и глядел на меня. А после сделал то, чего я не ожидал. Он засмеялся. Коротко и сипло, и потёр лицо ладонью.

— Вершинин, — сказал он. — Вам сколько лет?

— Двадцать четыре.

— Врёте!

Как любопытно. Он — не первый человеком, который мне это говорит. Похоже, я действительно вызываю подозрения, когда провожу такие интриги.

Вот только вряд ли кто-то способен догадаться, что на деле я прожил целую жизнь, а потом имею соответствующий опыт.

— Не вру, — сказал я. — По бумагам мне двадцать четыре.

— По бумагам, ну-ну, — повторил комиссионер и опять усмехнулся. — Он поднялся. — Ступайте.

— Так просто?

— А что мне ещё делать? — Гардинг развёл руками, и в этом жесте была настоящая досада. — Вы правы кругом, и это самое обидное. Я вас взял за то, чего вы не делали, и держать вас мне нечем. Я, господин Вершинин, тут двадцать два года. И за двадцать два года меня ни разу не били в собственной конторе. У меня тут сидели капитаны, у меня сидел один адмирал. И приказчик мой ещё ни разу не валялся на полу.

— Виноват, — хмыкнул я.

— Вы-то тут не при чём, — он поглядел на незнакомца в дверях. — Про этого господина мы с ним отдельно поговорим.

— Отчего же нет, — согласился тот. — Поговорим, но позже. Сейчас мне некогда.

Гардинг вернулся к столу и сел.

— И вот что, Вершинин. Я к вам зла не имею и жаловаться не стану, потому что мне огласка дороже разбитого носа. А вы имейте в виду: за ответом я всё равно пошлю.

— Присылайте.

— И ежели окажется, что вы тут ни при чём, я перед вами извинюсь, — он поглядел на меня. — А ежели окажется, что при чём, я тоже приму меры, и меры будут другие.

— Справедливо.

Мы спустились по лестнице. Приказчик Джеймс сидел на нижней ступеньке и держал у носа мокрую тряпку, и на груди у него было накапано.

Я остановился и присел на корточки.

— Дайте гляну.

Приказчик отшатнулся. Я показал ему ладони, потом отвёл его руку с тряпкой и повернул лицо к свету.

Нос был цел, я это увидел сразу. Перегородка на месте, крыло не порвано, кровь шла из сосуда спереди и уже слабее. Я взял его пальцами за мягкую часть носа и сжал.

— Так. И держите так четверть часа, не отпуская.

Он замычал.

— Не отпускать, — повторил я и показал на пальцах. — Четверть часа. И голову не запрокидывать, а наклонить вперёд.

А то любит народ при носовом кровотечении голову запрокидывать. А так делать ни в коем случае не стоит.

Незнакомец за моей спиной сказал что-то по-английски.

Джеймс поглядел на меня поверх собственных пальцев и что-то пробормотал в ответ.

— Он говорит спасибо, — сказал незнакомец.

— Скажите ему, что кровь остановится и что нос у него не сломан.

Второй, лежавший у стены, уже сидел и мотал головой, и с ним было всё в порядке, кроме того, что его крепко приложили. Я поглядел ему в глаза, проверил зрачки и оставил его сидеть.