— Не знать, — мальчишка развёл руками, повторяя жест боцмана. — Хэйворд говорить, он видеть много моряк, весь мир. Тот человек говорить как человек, который жить много стран.

Я остался стоять с мешком на плече.

Кто-то ищет русского лекаря с русского корабля. Ходит по заведениям, где этот лекарь был, расспрашивает хозяев и делает это спустя три дня после того вечера. И говорит по-английски хорошо, но не как англичанин.

— Спроси у него, — сказал я мальчишке. — Как тот человек выглядел.

Мальчишка перевёл.

Хэйворд ответил и показал рукой у себя над головой, а после провёл ладонью по щеке.

— Он говорить, он не видеть сам. Хозяин рассказывать. Высокий. В хороший платье. И…

Мальчишка запнулся, подбирая.

— И что?

— И он давать хозяин деньги.

Глава 10

— Спроси у него ещё, — сказал я. — Где этот человек сидел.

Мальчишка перевёл. Хэйворд, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем себе за плечо и сказал одно слово.

— Там. У стена. Весь вечер.

— Один?

— Один. Пить мало.

Я стоял с мешком на плече и складывал. В десяти шагах, у стены, всю дорогу. В тот вечер зал был полон, и мы сидели посреди него, и говорили в голос, и Феопемпт бегал через весь зал проверять.

Выходит, этот человек весь вечер сидел у стены и глядел мне в затылок.

— Спроси, когда он расспрашивал прислугу.

— После, — перевёл мальчишка. — Мы уходить, он остаться. Спрашивать хозяин, спрашивать девушка.

— Про что спрашивал?

— Про русский лекарь. Который смотреть человек и говорить, что у него болеть.

Напоследок я спросил у мальчишки, где тут можно стать на ночь недорого. Хэйворд выслушал, подумал и назвал дом в двух улицах от гавани, без вывески, и прибавил что-то, отчего мальчишка фыркнул.

— Он говорить, там клоп нет. Мало.

Я отпустил их и пошёл вдоль пакгаузов, и по дороге перебирал.

Первое, что приходит в голову, это Компания. И это было первое же, что я отбросил. Компании расспрашивать про меня по кабакам незачем. У Компании на «Камчатке» есть Лобанов, который третий месяц знает про меня больше, чем следует, и который может рассказать про подлекаря Вершинина всё, не выходя из трюма.

Платить хозяину таверны за то, что у тебя и так есть, глупо.

Второе. Англичане из той компании, с которой мы едва не подрались. Тоже отпадает. Хэйворд сидел за тем самым столом и был среди них старшим, а нынче он же мне и рассказывает.

Остаётся третье, и от него мне сделалось неуютно. Кто-то в тот вечер видел, как я читаю зал.

Я ведь сидел и говорил вслух про незнакомых людей. Кузнец, писарь, списанный моряк, у которого ломит поясницу. Феопемпт бегал проверять и всякий раз возвращался с криком, что сошлось. За нашим столом хохотали, и хохотал весь зал.

И, судя по всему, кто-то в этом зале не смеялся. Я шёл и злился на себя, потому что винить тут было некого.

Три месяца я твержу себе, что человек, у которого есть тайна, не должен показывать фокусы при посторонних. И сам же уселся и полтора часа развлекал стол при полусотне свидетелей.

Ну и что теперь, доктор?

Ищет он меня третий день, платит за сведения и не подходит. Стало быть, поговорить ему мало. Он сперва хочет понять, кто я такой.

***

В Хаслар я пошёл наутро, с первой водой. Лодочник перевёз меня в Госпорт за три пенса. Госпиталь я увидел ещё с середины пролива.

Здание стояло на низком берегу, и я сперва принял его за казарму на полк. Три корпуса, поставленные покоем, а четвёртая сторона стояла пустая, и двор оттуда открывался на воду. Перед фасадом шёл луг. За корпусами виднелись крыши поменьше, и там, судя по всему, было хозяйство.

Я стоял на берегу и смотрел на это во все глаза. В прошлой жизни работал в больнице на четыреста коек и считал её большой. У меня было отделение на шестьдесят коек, и я знал в лицо всех и помнил, кто где лежит.

А передо мной стояло заведение на две тысячи мест, построенное лет шестьдесят с лишним назад, в те годы, когда в России госпиталей было наперечёт. И построено для тех самых людей, которых у нас на «Камчатке» сто тридцать, и которые в моём отечестве лечатся тем, что дал им судовой лекарь.

Письмо Маршалла сработало через четверть часа.

Меня провели по длинному коридору с окнами в одну сторону. Он был такой длины, что в конце человек казался мне ростом с палец.

Врача звали Симмонс. Ему было лет сорок, и он оказался из тех, кого я узнаю в любом веке. Сухой, быстрый, с той особенной небрежностью в платье, какая бывает у людей, работающих по двенадцать часов.

Он прочёл письмо, поглядел на меня и заговорил по-латыни. Говорил он на ходовой, госпитальной латыни, и мы объяснились с первых слов.

— Русский шлюп? Который стоит на рейде?

— Он самый.

— Сколько душ?

— Сто тридцать.

— Медиков?

— Трое.

Тут он всё-таки поднял голову. Поглядел на меня поверх письма, поглядел долго, и сказал что-то по-английски, чего я не разобрал, а по лицу понял, что это было вроде «господи, помилуй».