— Господин Вершинин, — сказал он всё так же вежливо. — Я, признаться, был вам рад. Мне тут и вправду не с кем говорить по-русски. И может статься, что вы отсюда не уплывёте.

Я стоял и очень быстро считал. Второй этаж. Одна лестница, узкая, деревянная, и она скрипит. Окно во двор, а двор с воротами.

В городе меня не знает никто, кроме Хэйворда, а Хэйворд не знает, где я нынче. На «Камчатке» знают, что я на берегу и что вернусь через день или два, и не хватятся до завтрашнего вечера. Капитан велел ночевать на берегу, сколько понадобится. То есть я в чужой конторе, в чужом городе, и никто на свете не знает, что я тут.

— Александр Иванович, — сказал я. — Я вас не понимаю.

— Ещё как понимаете, — сказал Гардинг.

В этот момент я уже понял, что рискую не выбраться отсюда. И тут же случилось то, чего не ожидали мы оба.

Внизу грохнуло.

Что-то тяжёлое пошло по полу, коротко и зло вскрикнул приказчик, и в этот крик влез чужой голос, низкий, и сказал по-английски три слова.

Гардинг повернул голову к двери. И я увидел на его лице ровно то, что было на моём.

Мы оба не знали, что там происходит.

Но оба понимали, что внизу идёт драка.

Глава 11

Я не побежал к лестнице. Внизу шла драка, и я это слышал по звуку. Тяжёлый удар, что-то опрокинулось, кто-то вскрикнул коротко и оборвал.

И мне на этой драке было делать решительно нечего.

Я не боец и никогда им не был. В прошлой жизни я дрался последний раз лет в двенадцать, а в этой у меня тело двадцати четырёх лет, которое умеет держать ланцет и не умеет ничего больше. Лестница там узкая и деревянная, на ней двоим не разойтись, и человек, сунувшийся туда третьим, годится только на то, чтобы получить по голове и лечь под ноги.

Так что я остался стоять. И стал глядеть на Гардинга.

А вот это оказалось куда полезнее. Комиссионер стоял у двери с рукой на ручке, и лицо у него я увидел совсем не то, что минуту назад.

Минуту назад он был совершенно спокоен. Он вежливо сообщил мне, что я отсюда не уплыву, и сообщил так, как говорят о погоде, потому что у него всё было рассчитано и всё шло по его расчёту. А нынче у него дёрнулась щека.

Он повернул голову к двери, потом на меня, потом опять к двери. В этом движении я не увидел ни угрозы, ни насмешки. Одно обыкновенное недоумение. Он не понимал, что происходит.

Значит, не его это люди, и внизу дерётся не тот, кого он позвал, чтобы меня придержать, а кто-то посторонний. И покуда он не понимает, у меня есть время.

— Джеймс! — крикнул Гардинг в дверь.

Внизу не ответили.

— Джеймс!

Опять ничего.

Комиссионер выругался по-английски и шагнул к лестнице, и вот тут снизу послышались шаги. Поднимались неторопливо. Не спеша и не таясь, и лестница под этим человеком скрипела через ступеньку. Я считал ступени. Гардинг попятился в комнату.

В дверях встал неизвестный. Его я ни разу не видел, но сразу понял, что это именно тот, о ком мне рассказывал Хэйворд.

Высокий, в хорошем тёмном платье, которое сидело на нём как влитое и было теперь порвано у плеча по шву. Лет сорока пяти. Лицо длинное и чисто выбритое, с крупным носом и с той жёсткой складкой у рта, какая бывает у людей, привыкших приказывать.

Костяшки правой руки у него были разбиты и кровоточили.

Он оглядел комнату, нашёл меня глазами и остановился.

— Господин Вершинин?

Сказал он это по-русски и чисто.

— Он самый.

— Хорошо, — незнакомец шагнул в комнату. — Я вас третий день ищу.

Гардинг заговорил по-английски, быстро и зло. Незнакомец выслушал, не перебивая, и ответил ему, тоже по-английски, и ответил длинно.

Я понял то, о чём говорил Хэйворд, когда рассказывал про этого человека. Мужчина говорил бегло и хорошо, а всё-таки не как англичанин. Что-то в этом было такое, чего я не назову. Не выговор, а построение фразы. Так говорит человек, который выучил язык не дома, а прожив в чужой стране много лет.

Гардинг слушал и багровел. Потом обернулся ко мне.

— Господин Вершинин, — сказал он по-русски. — Вы этого человека знаете?

— Нет.

— Он утверждает, что пришёл к вам.

— Я вижу.

Комиссионер помолчал.

— Внизу мои люди, — сказал он.

— Живы?

Незнакомец ответил вместо него, и ответил спокойно.

— Живы. Приказчик сидит на полу и держится за нос, а второй лежит и через четверть часа встанет. Оружия я не доставал, и никого не убивал, и ничего у вас не взял. Я пришёл в контору, которая открыта для посетителей. Мне сказали, что вы заняты. Я сказал, что подожду. Меня взяли за плечо и повели к двери. Не люблю, когда меня берут за плечо.

— Вы человеку разбили лицо оттого, что вас взяли за плечо?!

— Да, — сказал он.

И не прибавил ничего. Не стал ни оправдываться, ни объяснять. Просто согласился, и на этом закончил, и я понял, что это у него не в первый раз.