Мы отошли к штабелю досок, где нас никто не слышал. Я заговорил с ним так, как не говорил ни разу.

— Слушай меня внимательно и не перебивай. В августе я тебя не выдал. Я видел твою спину, я знаю про твои бумаги, и я про это молчу третий месяц. Я тебе тогда сказал, что не обещаю молчать вечно, и это правда, и я от неё не отступлюсь.

— Помню.

— А теперь про то, чего ты, я думаю, не помнишь, — я поглядел на него. — Ты у меня в списке.

— В каком списке? — не понял Ермаков.

— В моём, — я говорил ровно. — Я за тебя отвечаю. Я тебя лечу, я тебя выхаживал с рукой, я тебе спину мажу и разминаю. Я вписал тебя в свою тетрадь. И ежели с тобой что-нибудь случится в этом плавании, отвечать буду я, потому что я тебя оставил.

Он молчал.

— Так вот, — я подался ближе. — Три дня назад я видел, как ты передал матросу с этого судна свёрток.

Юнга дёрнулся.

— Вашбродь…

— Не отпирайся, я видел своими глазами. И я после сел и посчитал. Вышло вот что. Подьячий за отпускную с печатью берёт рублей двадцать, а то и тридцать. Вдова Ермакова взяла у тебя сорок два, ты мне сам говорил. Дорога до Кронштадта, кормиться месяц, одеться. И теперь ты шлёшь ей ещё. Это, Илья, рублей сто с лишним за два года. У дворового мальчишки, которому барин на именины давал гривенник.

Он смотрел в землю.

— Я копил.

— Три года по гривеннику это двенадцать рублей. Ты мне в августе сказал всё. Гривенники, проезжие, барское серебро. Я поверил и до сих пор верю. А нынче я сел и сложил, и вышло, что всего этого мало.

Он поднял голову, и лицо у него было упрямое.

— Не могу, вашбродь.

— Илья.

— Не могу! — он сказал это громче, чем следовало, и оглянулся. — Я вам не вру. Я вам просто не говорю.

— Это одно и то же.

— Нет!

И вот тут я разозлился по-настоящему.

— Слушай сюда, — я взял его за плечо. — Мне месяца через четыре идти вокруг мыса Горн со ста тридцатью человеками. Я за них отвечаю. И я не могу везти с собой человека, про которого не знаю, что он такое.

— Я не…

— Погоди. Я тебя не в воровстве подозреваю, у меня хуже, — я поглядел ему в глаза. — Я не знаю, кто за тобой стоит. Ты сам говорил, что дал кому-то слово. Стало быть, есть человек, которому ты обязан, и я не знаю, что он с тебя спросит и когда.

Ермаков побледнел.

— Но…

— И вот что я тебе скажу, — договорил я. — Ежели однажды окажется, что я оставил на корабле человека, который работает не на нас, я себе этого не прощу. И тебе не прощу.

Он молчал долго.

— Вашбродь, — сказал он наконец. — Я вам расскажу.

— Когда?

— До выхода. Прежде чем мы снимемся.

— Отчего не сейчас?

— Оттого, что я ответа жду.

— Какого ответа?

— С этой почтой, — он кивнул на «Николая». — Я послал и жду. Он придёт до нашего выхода, тут ходят быстро.

— И что в этом ответе?

— В нём, вашбродь, будет сказано, могу я говорить или нет.

Я стоял и разбирал это. Он не отпирался. Он назвал срок и назвал причину, и причина была такая, что её нельзя выдумать на ходу. Он кому-то писал и ждёт разрешения говорить.

За ним и вправду кто-то стоит, и человек этот держит его словом. И мальчишка слова не нарушит, покуда не получит позволения.

— Хорошо, — сказал я. — До выхода.

— Правда?

— Верное слово. Только ты меня послушай.

— Слушаю.

— Ежели ответ придёт и в нём будет сказано молчать, ты всё равно ко мне придёшь. И скажешь мне это. И тогда мы будем решать вдвоём, что делать дальше.

Ермаков подумал.

— Приду, — сказал он.

— Слово даёшь?

— Даю.

Он протянул мне руку, и я её пожал.

***

Прошку я нашёл на палубе после обеда. Он таскал бухту линя, и таскал её к носу, и я перехватил его на полдороге.

— Прохор.

— Андрей Ильич! — он обрадовался и тут же сделал озабоченное лицо. — Мне некогда, велено.

— Знаю. Иди, я с тобой пройдусь.

Так мы и пошли, и со стороны это выглядело, будто подлекарь идёт по своим делам и говорит с попавшимся под руку служителем.

— Ну как?

— Дык нормально, — Прошка пыхтел под бухтой. — Таскаю. Пётр Севастьянович нынче с утра велел опись переписать, я сел, а через полчаса он поглядел и рукой махнул.

— И что?

— Сказал, что я как курица лапой пишу.

Я усмехнулся.

— Стало быть, к книге тебя не посадят.

— Не посадят, — с удовольствием подтвердил служитель. — Теперь таскаю.

— Прохор. Задача есть.

Он оживился.

— Слушаю.

— Только запомни: ничего не искать, никуда не лазить. Я тебе про это говорил.

— Помню.

— Вот тебе одно дело, и оно простое. Лобанов на берег ездит?

— Всякий день.

Я остановился.

— Всякий день?

— С самого прихода, — Прошка перехватил бухту. — Утром уходит, к обеду ворочается. А третьего дня и вечером ходил.

— Один ходит?

— Один. Ему шлюпка положена, он по шкиперской части закупает.