— Так точно.

— И я эти дни намерен употребить на пользу. — Он поглядел на меня. — У меня для вас есть поручение, Андрей Ильич.

Я подобрался.

За три месяца капитан обращался ко мне по имени и отчеству ровно два раза, и оба раза дело было серьёзное.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Дело это не лекарское, — сказал Головнин. — То есть лекарское, а только не совсем. Вам придётся сойти на берег и пробыть там несколько дней. Может статься, что и ночевать. Штаб-лекарь предупреждён, он вас отпустит.

— Что от меня требуется?

И капитан ответил.

______________________________________________________

От авторов: 15 сентября (27 сентября по н. ст.) отмечался День священного коронования Александра I (1801 г.), один из главных высокоторжественных табельных дней в Российской империи.

Праздник проходил именно так, как мы описали в главе.

Церемониал на флоте:

Флаги и форма: Корабль расцвечивался флагами, экипаж переодевался в парадную форму.Служба: На палубе проводился торжественный молебен о здравии императора.Быт: Команда освобождалась от судовых работ (кроме вахты), матросам выдавалась праздничная «чарка» водки и улучшенный обед.Салют: В полдень производился 21 артиллерийский залп.

Глава 9

— Ящик в трюме, — сказал Головнин.

Я молчал. За эти месяцы я научился держать лицо в самых разных случаях. И всё-таки в эту секунду мне понадобилось усилие.

— Что вы про него знаете? — спросил капитан.

— Знаю, что он есть, ваше высокоблагородие. Окован медью, стоит в трюме на брусьях под парусиной.

— И что он в описи.

— И что в описи.

Головнин кивнул.

— Хорошо, что не врёте.

Он поднялся и прошёлся по каюте, пригибаясь под бимсом.

— Груз принят к перевозке по всей форме. Российско-Американская компания, назначение Ново-Архангельск, бумага чистая, подпись шкиперская. Я её видел. Опротестовать мне нечего.

— Вы её нарочно смотрели?

— Я всякую бумагу на своём корабле смотрю нарочно, Вершинин. Теперь слушайте, что тут за расклад, потому что без этого вы наделаете глупостей.

Я приготовился. Он встал у переборки.

— Я иду с поручением осмотреть дела Компании в колониях. Про это знаете вы и знают в Петербурге, и, я думаю, знают в самой Компании, потому что там ничего не скроешь. И вот на моём корабле стоит опечатанный ящик Компании, идущий в те самые колонии. Я его не открывал и открыть не могу, потому что права такого не имею и потому что бумага в порядке.

Он поглядел на меня.

— А ежели вскрыть по подозрению?

— По какому подозрению? — Головнин усмехнулся. — Что ящик окован? Что стоит под парусиной? Вершинин, я вскрою груз, там окажутся конторские книги, и через полгода в Петербурге станут говорить, что капитан Головнин на пути в колонии ломал чужие сундуки без всякого повода. И, что хуже, они узнают, что я ищу. А покуда они этого не знают, я в выигрыше.

Он вернулся к столу. Я впервые за весь разговор понял, куда он клонит.

— И у меня, — сказал капитан, — есть человек, которого Компания считает своим. Вы мне в августе сами доложили. Подписка, деньги, тетрадь. Я вам тогда велел вести её дальше и сдавать.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Вот и пришло время, — Головнин сел. — В Портсмуте на Компанию работает комиссионер. Лондонская контора ведёт через него закупки по портам и часть переписки, и он тут не первый год. Мне про него сказали ещё в Петербурге.

— И что от меня требуется?

— Пойти к нему и назваться. Вы человек Компании, вы идёте на «Камчатке», вам велено кланяться. Он про вас, вероятно, знает, а ежели не знает, то справится.

— А дальше?

— А дальше слушать, — ответил капитан. — Мне нужно одно. Что за груз идёт в Ново-Архангельск и от кого. Не более того.

Я считал. Ежели комиссионер меня раскусит, Компания получит подтверждение, что подлекарь Вершинин работает против них. А у Компании лежит моя подписка, которую Евграф Саввич не отдал, и у Компании связи в Петербурге, каких нет у меня и не будет никогда.

И вернуться домой через два года с ними за спиной означает, что никакого лекарского экзамена не будет.

Ежели я провалю дело иначе, глупостью или спешкой, я потеряю то, что зарабатывал эти месяцы. Капитан больше не даст мне ничего, и я снова стану подлекарем, которого держат из милости.

А ежели меня после этого снимут с корабля, останется совсем другое.

Останется Новицкий со своим сердцем, о котором не знает никто, кроме меня. Останется Ермаков с его спиной и с его чужими бумагами. Останется цепь, которая висит на двух матросских плечах, и останется слово, записанное у меня во второй тетради.

Ноль. Всё это останется без меня.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Условия, — сказал Головнин. — На берегу вы пробудете столько, сколько нужно. Ночевать разрешаю, штаб-лекарь предупреждён.

— Он знает, зачем?