— Идёт ровно, а после будто спотыкается. Раз, другой, и опять ровно, — он поглядел на меня. — А бывает, что заходится и колотит без счёта, и тогда я ни на что не гожусь. Стою и жду.

— Долго?

— Когда минуту. Когда полчаса.

Я сидел и складывал у себя в голове. Для него это была загадка, а для меня почти ясная картина.

Сердцем командует своё собственное устройство, и командует размеренно. А бывает, что устройство это начинает сбоить, и тогда сердце то пропускает удар, то вставляет лишний, а иной раз срывается и колотит беспорядочно.

В моё время это разбирали по бумажной ленте, где рисуется каждый удар. Тут ленты нет, тут есть пальцы на запястье и ухо на груди.

Одна беда, что я и так знал, что это такое. Аритмия. И, судя по рассказу, из тех, которые сами не проходят.

— Ваше благородие, дозвольте.

— Что?

— Руку.

Он подал левую, я нашёл пульс и стал считать. Считал минуты три и не отпускал.

Пульс шёл ровно, ровно, ровно, а после проваливался. Удар, которого нет, и следом другой, приходящий с усилием и сильнее прочих. Раз на двенадцать ударов, иногда на десять. Наполнение хорошее, частота в покое семьдесят с небольшим.

Потом я взял трубку, и в неё это было слышно ещё яснее. Два тона, ровно, ровно, а после пауза длиннее, чем следует. Шумов я не услышал, и это было лучшее из всего, что нашлось.

— Ну? — спросил Новицкий.

Врать ему нельзя, это я усвоил в первый же день. А говорить всё тоже было нельзя.

— Сердце у вас работает с пропусками, — сказал я. — Идёт ровно, а после пропускает удар. Раз на десять или на двенадцать. Клапаны целы, шумов нет.

— Это дурно?

— Само по себе не смертельно. Люди живут с таким годами и умирают от другого.

— А ежели заходится?

Вот тут я помолчал.

— А вот это хуже, — сказал я честно. — Оттого что при этом сердце гонит впустую и до головы доходит меньше крови. От этого и слабость, и в глазах темнеет.

— Бывает, — подтвердил он.

— И оттого можно упасть.

Он выслушал и кивнул, будто я сказал ему то, что он и сам знал. Впрочем, он и знал.

— Теперь вы понимаете, отчего я считаю, — сказал Новицкий.

У меня в голове щёлкнуло, и я понял ещё кое-что.

— Ваше благородие. Третьего дня в шлюпке… Вы…

— Да.

— Вы считали. Я видел, у вас губы шли. И я поглядел на ваши руки, а вы себя не щупали, и мне это показалось странным.

— И что вы решили?

— Ничего не решил. Подумал, что вы считаете что-то своё.

— Своё и считал, — Новицкий положил ладонь на грудь. — Мне запястье щупать незачем, Андрей Ильич. Я его чувствую отсюда. Оно у меня переворачивается, и я слышу, сколько раз. Всякий день считаю. Утром, в полдень и ввечеру. Три месяца.

— И что выходит?

— Что чаще, чем в июне.

Я сидел и думал. За две минуты этот человек сделался мне понятен до самого дна.

Он ничего не записывает и всё держит в голове, и помнит лазарет наизусть. А теперь я знал, зачем ему такая память.

Он второй год ведёт счёт собственным перебоям, не записывая и никому не показывая. Три раза в день. Записать это он не может. Записанное найдут.

— Ваше благородие, — сказал я. — Дозвольте вопрос.

— Спрашивайте.

— Отчего вы пошли в плавание?

Он молчал долго.

— Оттого, что на берегу меня бы списали, — сказал он наконец.

И объяснил, а я слушал и понимал, что вот оно, то самое, чего он не сказал мне в августе. Тогда он отговорился тем, что его не определяли, а он вызвался сам, и что в этом всё дело.

А дело было вот в чём. Штаб-лекарь восьмого класса, при должности и при жалованье, у которого второй год сердце ходит с перебоями. Ежели про это узнают в Медицинской экспедиции, его освидетельствуют и отставят по болезни.

И останется он в Петербурге, пятидесяти лет, при своей памяти и тридцати годах службы, никому не нужный.

— А в дальнем плавании освидетельствовать некому, — сказал я.

— Некому, — Новицкий усмехнулся. — Тут я сам себе комиссия.

— И вы вызвались.

— Сам попросился. Два года в море, и никто мне не скажет, что я негоден, — он развёл руками. — Только вот какая штука, Андрей Ильич. Ежели я тут слягу, медицинская часть останется на фельдшере, а фельдшер у нас, при всём моём к нему уважении, не лекарь. — Он поглядел на меня. — Оттого мне и надобен был человек вроде вас.

— Вы это с самого начала так решили?

— Не с самого, — штаб-лекарь потёр колено. — Про вас мне сказали, что вы мебель, и вас уже чуть не списали. А после я поглядел, как вы работаете, и понял, что мне соврали. А после был живот у Чекрыгина. И вот тогда я решил.

— Отчего именно живот?

— Оттого, что вы мне возразили, — сказал Новицкий. — При больном, при фельдшере, младший чин старшему. И возразили не по книге, а по тому, что нащупали руками. И оказались правы.

Он поднялся. Я не стал отвечать. Ждал, что он скажет дальше.

И Новицкий заговорил: