— А ежели он тебя поймает? Ежели он тебе сунет книгу и велит прочесть вслух, а ты собьёшься не там, где надо?

— Дык я собьюсь где надо.

— Ты сам-то себя слышишь?

Он слышал. Я это видел по лицу.

— Слышу, — сказал Прошка. — А только он меня и не для книги берёт.

— А для чего?

Он оглянулся на трап и понизил голос.

— Дык чтоб у вас забрать.

Я поглядел на него по-новому.

— Ты это сам сообразил?

— А чего тут соображать, — Прошка пожал плечами. — Он ко мне подходил, я отказал. А после сразу и перевод. Оно и понятно. И вот что я вам скажу, Андрей Ильич. Вы меня не отбивайте. Пущай переводят.

— Отчего?

— Оттого, что при шкиперской части я всё увижу. Я ж там буду ходить и таскать. А оно так устроено, что кто таскает, того не замечают. Я при вас третий месяц, и при мне господа офицеры такое говорили, что вы бы удивились.

Я сидел и глядел на него. Он был совершенно прав, и прав в том, что я и сам знал, а к нему не применял.

Служитель есть человек-невидимка. Он ходит везде, при нём говорят всё, и никому не приходит в голову понизить голос, потому что он мебель.

— Прохор, ты понимаешь, что ты предлагаешь?

— Дык понимаю, — он поглядел на меня. — Он у вас чего-то хочет, а вы про него ничего не знаете. Вот я и погляжу.

— Это опасно.

— Чем? — искренне удивился служитель. — Я ж ничего делать не стану. Буду таскать да глядеть.

Я думал, примерно с полминуты. И решил. Решение было не самое красивое, и вот отчего я на него пошёл.

Отбить его я всё равно не мог. Расписание не моё, доводов нет, а Новицкий станет возражать шкиперу разве что вполголоса.

Прошка прав насчёт грамоты. Ежели шкиперский помощник решит, что служитель к книге не годен, его через неделю вернут с руганью, и вернёт он же сам.

И ещё, Лобанов ждёт от меня сопротивления. Он позавчера ночью объявил мне про Прошку нарочно, за минуту до ухода, и объявил так, чтобы я всю ночь не спал. Он ждёт, что я приду к Новицкому, что Новицкий пойдёт к шкиперу, что подымется шум, и он этот шум выиграет, потому что за ним расписание и потому что людей не хватает.

А я не приду.

Я соглашусь легко и сразу, и он получит служителя, который будет глядеть на него моими глазами.

Это будет не победа. Это будет первый его промах, и промах такой, о котором он не узнает.

— Хорошо, — сказал я.

Прошка просветлел.

— И вот запомни накрепко. Ничего не искать. Не лазить, не подглядывать, не открывать. Только то, что само попадётся на глаза.

— Понял.

— Ко мне не бегать. Ежели чего увидишь, дождись, покуда тебя за чем-нибудь пошлют в лазарет, и скажешь между делом. И ежели он тебя спросит про меня, ты отвечай. Говори правду, только мелкую. Куда я хожу, с кем говорю, что ем. Ты при мне служил, ты и должен это знать.

Служитель вытаращился.

— Правду сказывать?

— Правду, — я кивнул. — Соврёшь, он поймает. А правда мелкая ему ничего не даст, зато он решит, что ты его человек.

Служитель подумал и медленно расплылся.

— Хитро.

— Ступай. И вот что, Прохор.

— А?

— Спасибо.

Он ушёл, а я остался сидеть. Настроение у меня было странное.

Я только что отдал своего человека противнику, и отдал добровольно. А при этом впервые за неделю чувствовал, что не только отбиваюсь.

И ещё я думал про Прошку. В начале лета это был курносый малый, который таскал воду. Я его учил накладывать лубки и считал, что учу.

А нынче он сам разобрал, что задумал шкиперский помощник, сам предложил решение и объяснил мне, отчего оно верное.

Кто кого учит, спрашивается.

Я велел ему говорить правду мелкую и не врать. А сам только что отправил его врать, и врать всякий день, и врать в том, что проверяется одной страницей.

***

Стемнело, и я пошёл наверх подышать перед сном.

На палубе было тихо. Флаги расцвечивания уже спустили, праздник кончился, и шлюп вернулся к обыкновенному виду. Я постоял у борта, поглядел на английские огни и собрался вниз.

И тут по трапу поднялся вестовой.

— Господин подлекарь!

— Здесь.

— Вас капитан требует. К себе, немедля.

Я пошёл за ним и по дороге успел передумать многое.

Головнин был у себя и был один.

Он сидел за столом, и на столе лежали бумаги. Он их не читал, а просто смотрел на них. Мундира на нём уже не было. Сидел он в сюртуке, и после парадного дня это выглядело странно.

— Вершинин.

— Ваше высокоблагородие.

— Садитесь.

Я сел, и одно это меня насторожило, потому что за три месяца капитан ни разу не предлагал мне сесть.

— Вы слышали, что мы стоим долее назначенного?

— Слышал, ваше высокоблагородие. Старший офицер объявлял за обедом.

— Верфь задержала, — Головнин поморщился. — Раньше двадцать второго не выйдем, а может, и позже.

Он помолчал.

— Стало быть, у нас образовалось лишних дней семь.