— Оттого что человек, который знает, отчего, сделает правильно и без меня. А который знает только, что делать, ошибётся, как только выйдет иначе.

Мэри завязала последний узел.

— Это правда, — сказала она.

И больше ничего не добавила, и мы вышли.

Маршалл принял нас в той же комнате, где резал.

Стол уже вернули на место и накрыли сукном, а инструмент лежал в своём порядке, я его узнал.

Новицкий вошёл первым, как положено по чину, и я увидел, как они с Маршаллом поглядели друг на друга.

И я понял, что эти двое не поладят. Не в том смысле, что поссорятся. Люди разной породы, и оба это увидели за одну секунду, а я следом за ними.

Маршалл практик. Человек с ножом, который тридцать лет режет, и у которого всякое знание лежит в руках.

Новицкий другой. Штаб-лекарь восьмого класса, который держит в голове лазарет на сто тридцать душ, ведёт хозяйство, отвечает перед капитаном за каждую склянку и режет редко.

И оба были правы, каждый в своём деле. Оттого и не поладят.

Заговорили они по-латыни, потому что общего живого языка у них не было. Мэри переводить не стала.

Вернее, язык-то общий был, Маршалл сносно говорит по-русски, но, как я уже понял, с едва знакомыми людьми на этот язык он переходит неохотно.

Таков уж человек. У каждого свои странности.

Я внимательно слушал их разговор.

Латынь у Новицкого я услышал медицинскую, тяжёлую и правильную, с оборотами из учебников. У Маршалла она была живая и корявая, потому что он ею пользовался, а не учил.

Спорили они не о медицине. Маршалл спросил, сколько на «Камчатке» медиков. Новицкий ответил, что трое. Маршалл спросил про больных, и Новицкий ответил, что двое.

Англичанин поднял бровь.

И вот это было мерянье, а не разговор.

Один давал понять, что у него тут госпиталь и двадцать коек, а другой давал понять, что у него сто тридцать человек на два года и трое медиков, и разница в том, что своих он не может выписать домой.

Между ними я чувствовал себя неловко.

Потом Маршалл повернулся ко мне.

— Вершинин, — сказал он.

Потом полез в стол и достал конверт. Обыкновенный, серой бумаги, с адресом, писанным его рукой.

— Вот вам моя благодарность, как и обещал, — сказал он по-русски, а затем добавил: — Хаслар.

Я взял.

— Что это?

Мэри объяснила, потому что это её отцу проще было сказать на английском.

Маршалл написал в Королевский морской госпиталь в Госпорте, к человеку, которого знает лет двадцать. Написал, что русский лекарь с военного шлюпа хочет поглядеть госпиталь, и что лекарь этот стоит того, чтобы его пустить. Я слушал и не верил.

— Он говорит, — переводила Мэри, — что в Хаслар просто так не пускают. А с этим письмом пустят и покажут.

Я держал конверт и не двигался. Хаслар. Тот самый, про который мне вчера ночью рассказывали в кабаке, а я слушал и не надеялся.

— Он говорит, что это и есть то, что он вам должен, — сказала Мэри. — Не деньги.

— Спасибо, — сказал я Маршаллу.

Он кивнул коротко.

— Берегите руки, — сказал он по-русски и отвернулся к Новицкому.

Новицкий за всё это время не сказал ни слова. А когда мы вышли и пошли к гавани, он спросил.

— Что за письмо?

— В Хаслар, ваше благородие. Это морской госпиталь в Госпорте.

— Знаю, что такое Хаслар.

Он помолчал.

— Он вам его написал за ногу?

— За ногу.

— Гм.

Мы прошли квартал.

— Хаслар, — сказал Новицкий. — Я про него читал. Там служил Линд.

— Кто?

— Линд. Он в Хасларе главным доктором сидел, а лимоны его ещё до того были, лет семьдесят назад.

Я про Линда знал. Его опыт с лимонами считается первым правильным опытом в истории медицины. Он доказал, что цитрусовые помогают от цинги. Только я не думал, что про него знает Новицкий.

— Пойдёте? — спросил он.

— Пойду, ваше благородие. Ежели отпустите.

— Отпущу.

И опять замолчал.

***

А далее выяснилось, зачем и куда взял меня с собой Новицкий. Мы подошли к судну.

Оно стояло у дальней стенки, за купцами, и было русское.

Я это понял по флагу и по тому, как на палубе ругались.

— «Святой Николай», — сказал Новицкий. — Из Архангельска, идёт с лесом в Лондон. Шкипер третью неделю в лёжку.

— Что с ним?

— Вот вы мне и скажете. — Он остановился у трапа. — Я у него вчера был. Слушал ухом, стучал. Одышка, слабость, худеет. Лихорадки нет. В груди справа глухо.

— И что вы решили?

— Ничего не решил, — Новицкий поглядел на меня. — Оттого и взял вас с трубкой.

Эти месяцы он смотрел на меня, копил вопросы и не задавал ни одного. Хмыкал на мою известь и на мои журналы. Третьего дня увидел трубку и сказал «после расскажете».

А нынче привёл меня к больному, которого не разобрал, и сказал это вслух.

Для человека такого склада это, я думаю, стоило дорого.