Отпуск законный. Списки схода подписаны старшим офицером, и я в них стою. Срок до полуночи, и мы уложились. Скородумов оставался при больных по расписанию, которое я же и писал.

Ничего я не нарушил.

Наверху меня ждал штаб-лекарь Новицкий.

— Явились, — сказал он.

— Так точно, ваше благородие. Виноват, ежели задержался.

— Не задержались, — штаб-лекарь поглядел на часы, которых у него в руках не было, и это вышло у него привычным жестом. — Без четверти двенадцать. Я вас ждал.

— Что-нибудь с больными?

— Ничего. Владимир Гаврилович доложил, всё спокойно. Дроздов ел, дул в свою кружку и просился встать.

— Пустили?

— Дозволил до гальюна с поддержкой, — Новицкий поморщился. — Не про то речь, Андрей Ильич.

Он прошёлся вдоль борта и остановился.

— Завтра вы со мной идёте на берег.

Я подождал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Дозвольте спросить, ваше благородие. По какому делу?

— По делу.

— Ежели мне нужно что-нибудь приготовить…

— Ничего не нужно, — Новицкий поглядел на воду. — Возьмите с собой то, в чём вы обыкновенно ходите. И трубку вашу возьмите.

Вот тут я насторожился по-настоящему.

Трубка. Стало быть, дело медицинское, и не по нашей части, потому что для своих больных трубку на берег не носят.

— За лекаря останется Владимир Гаврилович, — прибавил штаб-лекарь. — Я с ним уговорился.

— Надолго идём?

— На полдня, а может, и на весь.

Я соображал.

За эти месяцы Новицкий ни разу не брал меня с собой никуда.

Он ходил на берег в Копенгагене, и ходил с бароном, потому что тому нужны были языки. Он ходил к береговым властям и по казённым надобностям, и всякий раз один. А я ходил сам по себе, и когда он посылал меня к Маршаллу, он послал меня одного.

А нынче он идёт со мной.

— Антон Григорьевич, — сказал я. — Дозвольте доложить. Мне бы завтра надо к мистеру Маршаллу.

— Зачем?

— Он меня звал. Сказал прийти через день после операции и что у него для меня кое-что есть.

— Что именно?

— Не сказал. Обмолвился только, что не деньги.

Новицкий поглядел на меня и вдруг усмехнулся.

— Вот и славно, — сказал он. — К Маршаллу зайдём вместе.

— Вдвоём?

— Вдвоём, Андрей Ильич, — он двинулся к трапу. — Заодно я на него погляжу.

И ушёл вниз. А я остался у борта и ничего не понял.

Зачем штаб-лекарю брать с собой подлекаря на целый день? Зачем ему трубка, про которую он третьего дня хмыкнул и ушёл? И зачем ему глядеть на английского хирурга, к которому он же меня и посылал?

Дело у него есть, и дело он назвать не хочет.

Ну что ж. Завтра узнаю.

***

К лазарету я пошёл вниз и на полдороги, у трапа на нижнюю палубу, встретил Лобанова.

Он стоял в тени, у переборки, и так, что я прошёл бы мимо, если бы он не заговорил.

— Доброй ночи, Андрей Ильич.

Я остановился.

— Пётр Севастьянович.

— Погуляли? — Он улыбнулся приветливо. — Оно и правильно. Стоянка короткая, а берег не всякий день.

— Погуляли.

— С господами офицерами.

Он сказал это ровно и буднично, будто отмечая между делом, и я услышал в этом то, что он хотел.

Что он знает, с кем я был. Что он знает, где я был. И что он вообще знает про меня больше, чем ему положено по должности.

— Я к вам по делу, — сказал Лобанов.

— Слушаю.

— Дело, впрочем, недолгое.

Он отлепился от переборки и подошёл ближе.

— Евграф Саввич про вас хорошо отзывался.

Лицо я держал.

Из последних сил, потому что внутри у меня всё оборвалось разом. Евграф Саввич есть человек Российско-Американской компании. Тот самый, который в июле подкупил прежнего Вершинина и взял с меня подписку доставлять уведомления. Тот, которому я отдал сто двадцать рублей при свидетеле, и который расписку дал, а бумагу оставил у себя.

О нём на этом корабле не знает никто.

То есть знает капитан, потому что я ему сам доложил в августе. И больше не знает ни один человек.

А нынче стоящий передо мной шкиперский помощник называет мне это имя посреди ночи и делает это буднично, как говорят о погоде.

— Не припомню такого, — сказал я.

— Припомните. — Лобанов улыбался. — Он вас, Андрей Ильич, рекомендовал. Сказал, что вы человек толковый и обязательный. Он редко про кого так говорит. И вот чего я не понимаю. Груз в трюме принадлежит Компании. Это в бумаге, вы её сами читали, я вам её показывал.

Голос у него сделался задумчивым, и говорил он медленно, будто и вправду размышлял вслух.

— Читал.

— Стало быть, груз ваш, — Лобанов развёл руками. — В том смысле, что вы человек Компании и я человек Компании, и груз этот идёт по нашей общей части.

Он помолчал.

— А вы к нему ходите ночью. Босиком. Второй раз за неделю.

Я молчал.