Я поставил нам четверку — чувствовал, что можно и быстрее пройти по маршруту. Он же не сложный. Гор нет, реки и ручьи форсировать не пришлось. Знай себе топай, периодически переходя на бег трусцой…

Потом я велел выложить камни в кучу у опушки рощи — и тридцать восемь человек выкладывали их с таким выражением лиц, будто хоронили личных врагов. В это время снайперы расставляли мишени возле покосившегося, заброшенного овина, разжигали костры.

Гриценко и Звонарёв работали на пятьсот шагов. Сначала с кострами, потом их потушили и при слабой луне. Результаты оказались так себе. Каждый второй выстрел в молоко. Остальные в это время окапывались. Тут как раз нормативы были. Стрелковая ячейка для стрельбы с колена — двадцать минут. Я засекал. Все уложились, даже Вербицкий

Лагерь ставили уже в одиннадцатом часу.

Место выбрали в балке, за рощей: с дороги не видно, от ветра закрыто, вода в ста шагах — родник, который Селивёрстов нашёл по одному ему понятным приметам.

Поставили 4 палатки — брезентовые, тяжёлые, с кольями, — но спать в них собирались не все: ночь была тёплая, и половина взвода предпочла шинели у костра.

А их развели три. Один сигнальный, для порядка, и два — рабочих, для приготовления пищи.

У последнего суетился Приходько — наш взводный повар. Двадцати лет, из-под Умани. Невысокий, кривоногий, с круглым щекастым лицом, вечно немного сонный. В строю — никакой. Стреляет посредственно, бегает медленно, на рукопашке падает как мешок. Я его держал во втором отделении на подхвате и, честно говоря, прикидывал, кем бы заменить. И тут выяснилось, что Гриць — красноармеец больших талантов.

Когда сорок вымотанных людей свалились в балке, единственным, кто не свалился, был Приходько.

Он уже сидел у огня и делал то, ради чего, видимо, и был рождён.

Две треноги, два больших котла, три ошкуренных дрючка с зарубками, чтобы вешать котлы на разной высоте. Огонь он развёл маленький и злой, из сухой акации, потом разгрёб и оставил только угли, а пламя вывел в сторону.

— Гриць, а чего не на пламени?

— На сильном огне, товарищ командир, тильки воду грить, — объяснил он, не оборачиваясь. — А кашу треба на жару. На огне вона знизу пригорит, а зверху сырая буде. У людей терпения нема, ото и получается бурда.

И началось.

Сначала он покрошил в котелки сало и вытопил на углях до шкварок. Шкварки выложил на крышку. В горячий жир бросил лук, целых три головки, накрошенных крупно.

Запах пошёл такой, что взвод зашевелился.

Пока лук доходил, Гриць засыпал в пшено — промытое, он его промывал ещё у родника, — залил водой ровно на два пальца выше крупы и повесил котлы на нижнюю зарубку, поближе к жару.

Помешивал он редко, длинной ложкой, и всё время что-то поправлял: то угли подгребёт, то котёл на зарубку выше подвинет, то отодвинет от жара.

Когда пшено разошлось, он вскрыл банки с тушёнкой и вывалил внутрь вместе с жиром. Потом туда же пережарку с луком. И вот только тут посолил, не реньше. Я удивился:

— А чего сейчас солишь?

— Бо якщо посолить зразу, пшено не разварится. Мени бабка так казала, а вона на всё село варила.

И под конец, когда каша уже загустела так, что ложка стояла, он достал из-за пазухи узелок.

В узелке была зелень: черемша, которую он нарвал по дороге в лесополосе, и молодая крапива.

— Крапива? — не поверил я.

— А шо? — искренне удивился Приходько. — Крапива весной — перше дило. Кровь чистит, силу дае. Тильки её кидать треба в самом конце, чтоб не сварилась.

Он покрошил всё это в котлы, перемешал, снял с огня и накрыл крышкой.

— Хай постоит десять минут. Кулеш, товарищ командир, должен дойти.

Взвод к этому моменту сидел вокруг молча, как в театре. Прямо пьеса, можно снимать для телеканала Кухня ТВ.

А потом Гриць взял буханки черного хлеба, порезал на куски и обжарил их на крышке котлов. Тоже с остатками сала. И присыпал каждый ломоть теми самыми шкварками, растёртыми с солью.

И только после этого сказал:

— Ну, налетай.

Такого кулеша я не ел никогда.

И это, надо понимать, не только от голода, хотя голод после двадцати пяти километров с камнем — приправа отменная. Каша была густая, жирная, дымная, с хрусткими шкварками, с горечью черемши и с чем-то ещё, чего я опознать не смог. Крапива? Ложка стояла.

Сорок человек ели молча, серьёзно, сосредоточенно, и в балке слышался только стук ложек о котелки.

Ткач добавки просил дважды.

Вербицкий, который час назад еле шёл, съел свою порцию и вдруг сказал очень отчётливо:

— Товарищ командир, я готов ещё двадцать пять.

— Врёшь.

— Вру, — согласился он и заснул прямо сидя.

А чай Гриць заварил с чабрецом.

Где он взял его в конце марта, я спрашивать не стал. Подозреваю, у него в вещмешке был отдельный узелок на все случаи жизни, и в этом узелке лежало полстепи.