Глава 1

— Товарищ Ковалёв!

Звуки доходили как сквозь вату. Перед глазами горело красным.

Внимание! Риск: 5 из 5. Личина под угрозой!

— Товарищ краском!

Я моргнул. Плашка не исчезла, но отодвинулась куда-то на край зрения, где ей и место.

Напротив сидел Колыванов, держал перо на отлёте, будто оно кусалось, и смотрел на меня с надеждой.

— Что?

— Так а писать-то шо? — Он покосился на чистый лист. — Я ж не знаю, як воно положено. Я в жизни рапортов не писал, я путевые заполняю, и то мне писарь помогает.

— Тебе же Шота все объяснил. Пиши, что было.

— Так с чего начинать?

— С шапки. — Я отложил своё перо. — Справа вверху: начальнику особого отдела Кировского стрелкового полка Гогоберидзе Ш. И. Ниже: от красноармейца автороты Колыванова Петра. Написал?

Колыванов тяжело вздохнул, начал выводить буквы.

— Пишу...

— Посередине — «Рапорт». Потом с новой строки: «По обстоятельствам дела могу сообщить следующее». И дальше по порядку. Двадцать восьмого марта в столько-то часов выехал из Одессы, из расположения штаба дивизии, имея на борту такой-то груз согласно накладной и пассажира — командира взвода Ковалёва. В таком-то часу на таком-то километре был остановлен пограничным нарядом.

— Погодьте, погодьте, — взмолился Петро. — Я не поспеваю.

Он писал медленно, крупно, высунув кончик языка и наваливаясь на перо всем весом. Буквы у него выходили корявые, разного роста, и уже на третьей строке он посадил кляксу.

— От же ж холера.

— Возьми новый лист.

Он взял новый.

— Товарищ командир, а нас правда наградят?

— Правда.

— Не, ну а точно? — Он поднял голову. — Мы же машину казённую бросили... С грузом...

— Ты слышал, что комполка сказал?

— Чув.

— Ну вот и пиши.

Он засопел и снова уткнулся в лист.

А я взял своё перо, обмакнул и стал выводить шапку — и одновременно думал совсем о другом.

Из Разведупра едет проверка.

Ладно. Давай спокойно, по порядку, как учили. Разложим на варианты, от плохого к самому плохому. Хорошего тут нет вообще.

Плохой вариант первый: приезжает человек, который настоящего Ковалёва в глаза не видел. Такое вполне возможно, и даже вероятно. Управление большое, краскомов вроде него там прошли десятки — курсы, спецподготовка, распределение по округам. Кто там кого помнит в лицо? Для начальства отдела мы все — строчки в списке. Приедет, посмотрит взвод, поговорит про автоматы и снайперов, напишет бумагу и уедет. И это, будем честны, самый вероятный исход, беспокоиться не о чем, разве что может меня поймать на незнании реалий биографии Ковалева. Надо избегать посиделок, совместных пьянок. “Так точно, никак нет”…

Плохой вариант второй: приезжает тот, кто Ковалёва видел мельком. На базе, в коридоре, на инструктаже. Тут всё зависит от памяти на лица — у одних она есть, у других нет. Такой посмотрит и скажет себе: странно, я его как-то иначе помню. И, скорее всего, не скажет вслух — люди редко доверяют собственной памяти на два месяца назад. Списывает на форму, на худобу, на то, что человек изменился.

Плохой вариант третий, тот самый: приезжает человек, который его знал. Который его отбирал, готовил, подписывал ему направление, может даже протежировал. Который помнит цвет глаз, походку, тембр голоса.

Тогда всё кончится в первую же минуту. Он посмотрит и скажет: это не Ковалёв, вы кого мне подсовываете?!

И вот тут я честно попытался придумать, что можно сделать.

Заболеть? Приедут именно ко мне, будут ждать, а больного обязательно осмотрит Соломон Маркович и напишет, что тот здоров. И выйдет хуже.

Выяснить заранее, кто едет? Через Гуляева, а Гуляев в Одессе, и бумага у него будет только с фамилией и должностью — я по фамилии всё равно ничего не пойму, я и своей-то биографии не помню дальше выученной анкеты.

Сбежать? Куда, интересно. И, главное, зачем — чтобы объявили в розыск второй раз, теперь уже как дезертира?

Оставалось четвёртое.

Ничего не делать.

Просто работать дальше: гонять взвод, заниматься прыжковой подготовкой, писать рапорты, встретить проверку в чистой гимнастёрке и с образцовым личным составом. Легенда у меня плотная, документы настоящие, послужной список я вызубрил до запятой.

Делай что должно и пусть будет, как будет.

От этой мысли, как ни странно, стало легче. Не спокойнее — именно легче: когда решение принято, даже такое, голова освобождается для работы.

И я стал писать.