— Это Дуся шила, она у нас лучшая по брезенту. И вот тут, смотри, мы подложили в спину два слоя, чтобы лямки не резали. Ты же говорил, что вы с мешками ходите.

— Сколько таких можете сделать?

— Ну... — Она прикинула. — После Первого мая — штук десять за неделю. Если брезент дадите свой, а то у нас казённый, за него отчитываться.

— Дам.

Я стоял в этой штуке посреди пошивочного цеха, под взглядами трёх швей, и думал, что взвод от такого просто взвоет от счастья. Это же какое облегчение на маршах и на учебе…

А потом посмотрел на часы.

Без четверти шесть.

— Зой. Мне пора.

Она замолчала на полуслове.

— Уже?

— Мне к семи на вокзал. Встречать начальство из Москвы.

— Так ты же только приехал…

— Я знаю.

Она стояла, и лицо у неё делалось как у ребёнка, у которого отбирают что-то, и он ещё не решил, плакать или нет.

Потом решила не плакать.

— Ладно, — сказала она. — Служба, я понимаю.

Проводила меня до проходной. Мимо дедка в железнодорожной фуражке, мимо гипсовых Тарасов Григорьевичей, которые ничуть не изменились и вроде бы их даже стало больше.

У ворот остановилась.

— Коля.

— Что?

— Когда теперь?

Я хотел соврать что-нибудь бодрое, и не смог.

— Не знаю, — сказал я. — Правда не знаю. Завтра и послезавтра проверка, потом у нас прыжковая подготовка... Я позвоню. И постараюсь вырваться, как только смогу. Обещаю.

— Постараешься.

— Зой, не кисни. Самому паршиво!

— Всё-всё. — Она мотнула головой и вдруг улыбнулась, хотя глаза уже были на мокром месте. — Иди. А то опоздаешь к своему начальству, тебе ата-та-та сделают.

Обняла — коротко, крепко, ткнувшись лбом мне в грудь.

И убежала обратно во двор киностудии, не оборачиваясь.

***

На вокзал я приехал в настроении хуже некуда. Еле успел заскочить в штаб, взять черную эмку, что выделили для встречи московского начальства. Всю дорогу подгонял пожилого водителя, он даже на одном из светофоров на красный проскочил.

Одесский вокзал жил своей вечерней жизнью: носильщики с тележками, торговки с пирожками, кто-то ругался из-за места, где-то плакал ребёнок.

Пахло углём, гарью, жареными семечками.

Поезд пришёл в девятнадцать ноль девять.

Он вкатился, шипя и лязгая, обдал перрон паром, и вдоль состава сразу побежали, засуетились, полезли встречающие.

Мой вагон был номер 3, я решил не брать носильщиков — небось москвич налегке приехал. Все-таки не отпуск…

Проводник открыл дверь, спрыгнул, откинул подножку.

И первым из вагона выскочил военный.

Прямо выпрыгнул — молодо, легко, не по-начальственному. Поджарый, среднего роста, темноволосый, бритый до синевы. Густые брови, серые глаза…. Гимнастёрка новенькая, в петлицах три шпалы.

Военный забрал с подножки чемодан, обернулся.

Посмотрел на вокзальное здание, на башенные часы, на носильщиков, на бабку с семечками.

Тяжело вздохнул.

И сказал — негромко, себе под нос, но я стоял в трёх шагах и услышал каждое слово:

— Ну что, котаны... Вот мы и приехали. Будем качать тему теперь тут.

У меня внутри всё оборвалось.

Котаны?!! Качать тему?!?

— Тим?.. — сказал я одними губами.