— Первое, что скажешь, как только откроешь рот: огонь был открыт нами в ответ. Они выстрелили первыми, с лодки, в сторону берега, возникла угроза для личного состава. Понял? Это самое главное, и это правда, и это подтвердят полсотни человек, включая пограничников.

— Понял.

— Дальше по порядку: как шли, во сколько встретились с погранцами, кто дал команду, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Если чего не помнишь — так и говори, не помню. Не выдумывай. Понял?

— Понял. — Он сглотнул. — Товарищ командир, а этот... дипломатический кризис? Ходят слухи, что скандал будет международный.

Вот черт, этого еще не хватало!

— Не будет ничего, — сказал я. — Обменяются нотами и спустят на тормозах.

— Точно?

Точно я, разумеется, не знал. Но я знал другое: что в тридцать пятом году ни СССР, ни Румыния не готовы ссориться всерьёз из-за четверых неопознанных вооружённых людей в лодке, и что обеим сторонам гораздо удобнее сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

— Точно. Иди.

Фомин выдохнул, одёрнул гимнастёрку и постучал в дверь.

А меня тут же подхватил под локоть Олейников.

— Пойдём-ка, — сказал он. — Расскажешь мне, как оно там все было. Чтобы не из вторых рук.

Мы прошли в кабинет Плахова.

Комполка сел рядом с начтшабом, оба вопросительно на меня уставились.

Там я всё пересказал ещё раз, под крепкий чаек, который заварил в процессе Плахов.

Затем начали обсуждать случившееся по второму кругу. Выяснилось, что Олейников успел поспрашивать Розанова, когда чекисты курили на крыльце штаба по приезду. Опознание тел ничего не дало. Оба без документов, оба в гражданском, одежда без меток, обувь обычная. У сбитого нашли восемнадцать рублей и подсолнечные семечки в кармане. У второго — ничего. Примет — татуировок и прочего — тоже нет.

— Я утром звонил начальнику заставы, — покивал Плахов. — Он говорит: своих контрабандистов они знают наперечёт. По обе стороны реки. Это, говорит, ремесло семейное, там все друг другу кумовья, и мы их всех в лицо помним. А эти, говорит, залётные. Никто их не знает.

Олейников поднялся, потянулся, хрустнул спиной.

— Ладно, Ковалев. На сегодня все. Забирай Фомина, как выйдет, и оба идите в расположение. Отдыхайте. Разрешаю сегодня вечером употребить — я в столовую скажу, выдадут по норме. Взводу тоже, только чтоб без свинства.

— Спасибо.

И тут я полез в карман.

— Товарищ командир полка, разрешите обратиться. Прошу утвердить план ночных занятий взвода.

Я положил рапорт на стол.

Плахов взял его первым, прочёл, поднял на меня глаза и молча покрутил пальцем у виска. Олейников тоже смотрел на меня, как на идиота.

— Ковалёв. Ты в своём уме? У нас тут содом и гоморра! — Он потряс бумагой. — Чекисты в полку, прокурорские в полку, комдив в полку, граница на замке, посты на всех дорогах! А ты что предлагаешь? Ночью вывести сорок человек с оружием в поле и ещё стрельбу устроить?

Олейников забрал у него рапорт и стал читать сам.

— Марш-бросок двадцать пять километров... снайперы по мишеням... радиостанция...

Он поднял голову.

— Ковалёв, ты вчера видел свой взвод? Пришли — на ногах еле стояли.

— Видел, товарищ командир полка.

— И?

— И именно поэтому надо сейчас.

Олейников положил рапорт.

— Объясни.

— Объясняю. — Я говорил спокойно, потому что думал об этом всю ночь. — Мой взвод предназначен для действий в отрыве от своих, за передним краем. Там нет распорядка дня. Там противник не станет ждать, пока мы отдохнём после предыдущего марша. Там будет так: сутки шли, сутки лежали, а на третьи — работать. И работать надо будет как следует, потому что второй попытки не дадут.

Я показал на рапорт.

— Сейчас у меня взвод, который умеет работать отдохнувшим. Но я не знаю, что он умеет, когда уставший. И никто не знает. И я хочу узнать это сейчас, с деревянными мишенями, а не в ту ночь, когда будет по-настоящему.

Плахов открыл было рот, закрыл.

— И ещё одно, — сказал я. — Через усталость человек проходит один раз. Первый раз — самый страшный: ему кажется, что всё, больше не может. А потом выясняется, что может, и ещё сколько может. Второе дыхание и все такое прочее. И вот после этого он уже другой, и всю жизнь знает про себя, где у него настоящее дно, а где просто не хочется. Этого нельзя объяснить на словах. Это можно только пройти.

В кабинете стало тихо.

— Я им ещё камней в мешки положу, — добавил я. — Как Цыганкову.

Олейников с Плаховым переглянулись.

— Ладно — комполка тяжело вздохнул — Утверждаю. Только для стрельб подбери другое место, не у реки. Идите в сторону Владимировки, вглубь территории.

— Есть идти в сторону Владимировки! — обрадовался я. Репа с комполка начинает приносить свои плоды.

Глава 4

Вышли в шесть вечера. Сначала общее построение, мы с Фоминым обходим строй, разглядываем красноармейцев.

Медленно, по одному, начиная с правого фланга.