Мокро. Ну, может, покалывает самую малость.

— Странно… — Шаховская посмотрела на пузырек, будто прочитала мои мысли. — Может, раствор слабый?..

Не слабый. Я чувствовал запах — тот самый, как положено. Раствор как раствор.

Просто мне — не щиплет.

— Ну как, ваше сиятельство? Жить будет?

Полоцкий появился, едва слышно скрипнув дверью. Видимо, совсем уж невмоготу стало дожидаться в коридоре, вот и решил проведать. Только выражение на лице у него почему-то было такое, будто из меня тут целую дюжину осколков вынимали…

Волнуется, что ли?

Полоцкий взглянул сначала на меня, потом на Шаховскую. А та и не думала его выгонять, хоть обычно наверняка и не терпела, когда ей мешают работать. Однако сейчас спорить не стала, и даже чуть отступила от двери, будто приглашая — входите, Сергей Иванович, милости прошу.

Видимо, наедине со мной княжне оставаться совсем не хотелось.

— Никакой опасности нет, — отозвалась она. — Удивительно крепкий организм.

— Ну вот и славно. — Полоцкий кивнул и прикрыл за собой дверь. — Зашивайте бойца — и до утра свободен.

— Да тут и зашивать нечего. — Шаховская достала бинт, размотала кусок и примерилась. — Рана чистая, воспаления я не вижу. Уверена, все и так прекрасно заживет. И без необходимости иголками в кожу тыкать не надо.

Я покосился вниз. Выглядело жутковато — края неровные, рваные, три борозды как от бороны. Но вокруг ни красноты, ни припухлости. Никакой заразы. Видимо, его сиятельство Александр Владимирович о чистоте когтей заботился.

— Ну, не надо — так не надо.

Полоцкий сказал таким тоном, что я сразу понял: разговор окончен. Не про рану, а вообще. Жив, здоров, подлатали — и будет. Нечего тут обсуждать, когда в городе творится черт знает что. Волколаки по подворотням шастают, князь в коммерческое училище залез среди ночи. Вся Спасская часть на ушах.

— Я вот чего не понимаю. — Полоцкий засунул руки в карманы и привалился к стене. — Сам Долгоруков — и не знает, кто его щенок. Скажешь тоже, Петр Алексеевич.

— Скажу. Смотрите: его сиятельству сейчас лет — ну, примерно как вам. А уж чем он там по молодости занимался — одному богу известно. Заделал какой-нибудь барышне… волчонка — и был таков.

Я покосился на Шаховскую. Она бинтовала — ловко, привычно — и на лице ее не было ни тени смущения. Улыбнулась едва заметно, хотя слышала, конечно — куда ей деваться, рядом стоит.

И раз Полоцкий при ней заговорил — значит, можно. Не чужая.

— Так. — Я почти услышал, как в голове у его высокородия закрутились крохотные шестеренки. — Лет двадцать назад, получается. Может, чуть меньше — ты ж на Сенатской не мальца видел?

— Не мальца точно. С меня ростом будет. — Я поморщился. — Крупный юноша.

— Обычно у волколаков дар раньше просыпается. У кого в тринадцать, у кого в пятнадцать лет.

— Бывает и позже, Сергей Иванович. — Шаховская вдруг подала голос, не отрываясь от бинта. — Известны случаи, когда первое обращение, причем неполное, случалось и в двадцать четыре года.

— Вот именно что случаи. Это же старшая, княжеская кровь, а не кисель. — Полоцкий нахмурился, но тут же смолк, и продолжил уже не так уверенно: — Хотя, если мать не волколак, а человек… Может такое быть, пожалуй.

— Версия. Не хуже прочих, — кивнул я. — А если разобраться, пока вообще единственная.

Полоцкий оторвался от стены и принялся мерить шагами комнату. Три в одну сторону, три в другую — развернуться негде, не кабинет. Шаховская проводила его взглядом, но промолчала.

— Князь вообще мог не знать, что у него родился сын. Или знал, но… — Полоцкий задумчиво потер подбородок. — Поговаривают, его сиятельство в твои годы изрядным ловеласом был. Да и потом…

— Сами видите, Сергей Иванович. Волколаки на Апрашке — раз. — Я загнул палец. — Мы думали, чего они там бродят? А оказалось — сами щенка ищут. Сегодня — то же самое. — Загнул второй. — Разве может быть, чтобы собственный сын от князя удрал?

— Не должно бы. Хотя я уже и такому не удивлюсь.

— Ну, я бы тоже не удивился, — усмехнулся я. — Только не сходится. Если Долгоруков знал, кого ищет — с чего ему в училище лезть? Особенно если мать Виктора еще третьего дня домой увезла. От нее бы забрал, с Черной речки — и дело с концом.

— Как у тебя гладко все выходит, Петр Алексеевич. — В голосе Полоцкого вдруг прорезалась то ли зависть, то ли досада — что сам не догадался. — Только объясни — чего князь вообще так суетился? Пришел бы завтра, сунул сторожу рубль, воспитателю десятку — и все бы разузнал. Вряд ли Ершов такому важному гостю отказал. Выложил бы как на духу… Непонятно.