— Никак нет. Вот только что натянули, перед тем как в карман лезть. У меня ж на такое глаз наметан — сразу вижу… Особенно если знаю уже, куда смотреть. — Я улыбнулся. — И про старые кости можете не говорить. От вас волколаки еле удрали. У них силища ого-го какая, я одного-то еле уложил. А вы двоих тростью отходили — и даже не запыхались.

— Ну, это не особо какой подвиг… — Полоцкий снова поморщился — видимо, вспоминая сегодняшнее побоище — и протяжно вздохнул. — Ну вот откуда ты на мою голову взялся такой умный?

— С Гороховой, Сергей Иванович. Из полицейского сыска. Сами, можно сказать, забрали.

— Ты тут мне не это… — Полоцкий погрозил пальцем. — И не болтай лишнего. Кому надо — тот знает, а остальным знать не положено. Понял?

— Так точно. — Я помедлил. — Так вы…

— Тоже особый гражданин. Волколак. Оборотень, или верфольф — как уж тебе будет угодно, Петр Алексеевич.

Сказал, будто чин свой сообщил. Или домашний адрес. Сухой факт — и точка, как в рапорте.

— Да мне-то… Какое мне, в общем, дело? — отозвался я.

Отозвался — и сам себе не поверил. Было мне дело, и еще какое. Из тех, что ни забыть, ни на потом отложить. И хоть не хотелось спрашивать, но иначе я не мог, никак.

— Только… Мы же это… — Я попытался подобрать слово поаккуратнее, но на ум ничего не пришло — так что сказал, как есть. — Мы же вашего ловим. Так получается?

— Нет. Никакой он не наш, — отрезал Полоцкий. — Точнее, это я — не их. Ты столько лет на свете не живешь, Петр, сколько я на государевой службе.

Он почему-то обошелся без отчества, и хоть голос звучал как прежде ровно, я сразу понял — за живое задело.

— И буду служить, пока здоровье имеется. И никак иначе.

В глазах у Полоцкого я не увидел ни сожаления, ни тоски. Что-то другое — такое обычно бывает у тех, кто не просто всякого повидал, но и прожил долгую жизнь. И вот тогда-то я впервые и подумал, что ему, пожалуй, может быть и не сорок с гаком, а как бы не вдвое больше.

— Долг, Сергей Иванович? — спросил я, на всякий случай чуть втянув голову в плечи.

Полоцкий не ответил. Но уже и ни к чему было. Тут и гимназист запросто сложит, а сыскарю и складывать нечего. Мой новый начальник и покровитель оказался особым гражданином. Обладал необыкновенной силой. И мог, по всей видимости, превращаться в могучую желтоглазую тварь с самыми настоящими ножами вместо пальцев.

Но одного умения, доступного любому человеку, у него все-таки не было. Полоцкий не мог нарушить обещание, данное кому-то бог знает сколько лет назад. И оно держало старого волколака крепко, крепче любой цепи. А не будь ее…

— Что, думаешь — иначе тоже бы людей по ночам грыз? — усмехнулся Полоцкий.

Будто мысли мои прочитал, хотя тут и читать нечего. И не было в его голосе ни обиды, ни злости — привык уже, видимо, что к особому гражданину и отношение… особое. Полоцкий не ждал ни от кого доверия, и уж тем более не требовал.

И службу свою нес не из страха, не так, как по принуждению служат. И даже не за оклад, который статскому советнику по разряду положен — а по совести. Это я сразу почуял, еще вчера — оттого, что и сам той же породы был. Врать как угодно можно умеючи, а такое не изобразишь и не подделаешь. Оно если есть — значит, с самого рождения человеку досталось.

Особому гражданину, видимо, тоже.

— Нет, Сергей Иванович, — тихо ответил я. — Не думаю.

И вроде закончился разговор, и как надо закончился, но все равно в цейхгаузе вдруг повисла такая тишина, что я даже обрадовался, когда за стеллажами снова раздались шаги. Звякнуло железо, загрохотало дерево, и Игнат Карлович вынырнул из темноты с ящиком из струганых досок. Ящик был немаленький, но коротышка нес его одной рукой безо всякого усилия, а другой придерживая что-то сверху, чтобы не свалилось.

— Вот, судари. Я тут всякого сложил — сейчас разберемся, что к чему. И начнем, пожалуй, с главного… — Игнат Карлович водрузил ящик на прилавок, откинул крышку — и голос его вдруг переменился. Акцент, который до того едва проступал, полез наружу, а последнее слово и вовсе выскочило на чужом языке: — Masterwerk!

Впрочем, слова уже особого значения не имели — вместо них теперь говорила оружейная сталь.

— Знаю, Петер, — от невесть откуда взявшегося волнения Игнат Карлович исковеркал мое имя на свой манер, — вы привыкли к старине «Смит-Вессону». Но все же обратите внимание вот на этого красавца.

Короткие пальцы бережно развернули тряпицу — и на промасленном сукне появился револьвер.

Первое, что я отметил — размер. Не двухзарядный пистолетик из дамской сумочки, конечно, но все же заметно компактнее казенного «смита». Ствол чуть покороче, рамка уже, барабан — будто в нем четыре патрона, а не положенные шесть. Воронение свежее, без единой царапины, рукоять гладко отполированного ореха — и правда красавец, ничего не скажешь.