— Держись крепко и не оглядывайся, Даниил, — глухо сказал Ратмир.

— Я вернусь за вами, дядька Ратмир, — прошептал мальчик.

Дружинник ничего не ответил. Хлопнул коня по крупу, и тот рванул вперёд, и через мгновение они уже летели по степи.

Ульяна смотрела, как они уходят. Маленькие фигурки на конской спине, тающие в бурой, осенней степи. Она смотрела, покуда они не исчезли, и тогда опустила глаза и увидела, что стоит на коленях в мокрой траве, хотя не помнила, как опустилась.

— Вставай, княгиня, — Ратмир подошёл и протянул ей руку. — Надо ехать.

Ульяна кивнула. Она и сама понимала: надо ехать. Не ради себя. Ради Данилки. Покуда погоня идёт за ними, она не идёт за ее сыном. Каждая верста, которую они одолеют, — это верста между Тагаем и мальчиком.

Ульяна забралась первой. Настасья влезла за ней. Ратмир идти верхом не стал — пошёл пешком, ведя коня. Они двинулись, но не на запад, как ехали прежде. Ратмир повёл чуть южнее, чтобы увести след в сторону от Данилкиного пути. Пусть Тагай идёт за ними. Пусть ищет их. А мальчик тем временем уйдет.

Ехали до самой темноты, а после остановились в неглубокой балке. Не стали разводить огонь, хотя зуб на зуб не попадал. Поели остатки вяленого мяса и запили водой из бурдюка.

Ратмир усадил их за кустами, а сам поднялся на край балки и припал ухом к земле, вслушиваясь в ночь.

— Идут, — сказал он через некоторое время. — Ближе, чем днём.

Ульяна стиснула кинжал, который дружинник отдал ей перед тем, как подняться на склон.

— Сколько у тебя стрел, Ратмир? — спросила она.

— Десять, — ответил он, не оборачиваясь.

— А их — полтора десятка?

— Около того.

— Стало быть...

— Стало быть, десятерых сниму, — Ратмир усмехнулся. — А остальных кинжалом. Не впервой.

Ульяна и сама удивилась своей улыбке. А еще больше удивилась, когда услышала свой негромкий смех. Она знала, что дружинник храбрится. Знала, что не уничтожить одним луком отряд Тагая, но все равно улыбалась сухими, обветренными губами.

— Ты, главное, коли что, беги, княгиня, — Ратмир повернул голову и посмотрел на неё. В темноте лица его не было видно, только глаза лихорадочно блестели. — Кинжал не бросай. Беги и не оглядывайся.

— Я не побегу, — тихо возразила Ульяна.

— Ты должна, — сказал Ратмир, и голос его стал жёстче. — Должна сберечь себя.

Это была самая долгая ночь в жизни Ульяны. Почти все время она думала о сыне: как он скачет сейчас по степи. Один, с ордынской девчонкой, на чужом коне. Куда он скачет? Сколько ему ещё ехать, прежде чем встретит хоть кого-нибудь? А ежели не встретит? Ежели степь проглотит его, как глотала сотни таких же мальчишек?

Нет. Не думать. Не думать об этом.

Думать о том, что он жив. Что конь несёт его быстро. Что прислужница знает степь. Что Бог не оставит восьмилетнего мальчишку одного в чужой земле. Не оставит. Не может оставить.

Когда занялся рассвет, Ульяна и не поверила, что небо на востоке наконец посерело, и проступили очертания бурой степи. Ратмир лежал на краю балки вместе с луком и стрелами и, припав в какой-то миг к земле, помрачнел.

— Кони, — выдохнул он едва слышно.

А затем наложил стрелу на тетиву, вглядываясь перед собой. Гул приближался, и вскоре его услышали Ульяна с Настасьей. Он был таким мощным, похожим на громовой раскат, и княгиня чувствовала его всем телом, будто земля под ней дрожала.

— Ратмир, — прошептала она потрясенно и испуганно. — Там не полтора десятка коней. Там намного больше.

Дружинник молча кивнул. Он тоже слышал.

И когда до них донесся крик, Ульяна вздрогнула и обернулась, потому что она не могла поверить, что услышала этот голос.

Глава 19

Голос принадлежал её сыну.

— Матушка! — кричал Данилка. — Матушка, мы здесь!

Ульяна поднялась на ноги. Вернее, попыталась подняться, потому что колени подогнулись, и она ухватилась за куст, и ветка впилась в ладонь, и боли она не почувствовала. Она смотрела туда, откуда доносился голос, и не верила глазам.

По серой рассветной степи двигался отряд. Не полтора десятка всадников — много больше. Ульяна не могла их сосчитать, потому что перед глазами плыло и двоилось, но она видела: десятки. Десятки всадников с копьями, щитами и кольчугами, поблескивавшими в тусклом утреннем свете. Впереди шел крупный гнедой жеребец, и перед всадником сидел ее Данилка.

— Матушка!

Ульяна моргнула и подумала, что, верно, умерла, и все это ей привиделось. Но коли так, то вместе с ней умерли и Настасья, и Ратмир, потому что видели они одно и то же.

Отряд приближался, и Ульяна уже различала лица. Незнакомые, обветренные, суровые, но — свои. Русые бороды, русые волосы из-под шлемов, русская речь, долетавшая обрывками сквозь гул конского топота.