Когда гнедой остановился, Данилка буквально слетел на землю, поднырнув под руку всадника. Тот хотел остановить его, но не поспел. Сын побежал к ней, и Ульяна шагнула ему навстречу. Мальчик врезался в неё, обхватил руками, и она прижала его к себе, и ноги наконец подломились, и Ульяна опустилась на землю, держа сына, и степь вокруг неё завертелась, поплыла.

Кто-то говорил рядом, но голос доносился издалека, сквозь толщу воды. Данилка теребил Ульяну за рукав и звал, звал, и голос его становился всё тише, и свет меркнул, и последнее, что она увидела, прежде чем темнота сомкнулась, были серые усталые глаза незнакомого мужчины, который склонился над ней и что-то спросил.

Она не расслышала вопроса.

***

Еще не проснувшись толком, княгиня почувствовала, что ей тепло. Ей было так холодно все эти дни в степи, что порой казалось, она промерзла до костей и уже никогда не сможет согреться.

Выходит, она ошибалась, потому как нынче тепло обволакивало ее, как материнские руки. Несколько минут Ульяна лежала с закрытыми глазами и не шевелилась, потому что боялась: стоит пошевелиться, и тепло исчезнет, и она окажется снова в степи, на конской спине, в мокром летнике. Или в шатре Тагая. Или в ханской ставке.

Но тепло не исчезало. Оно было везде. Ее щека лежала на чем-то мягком. И пахло вокруг не конским потом и не прокисшим кумысом, а дымом и чистым полотном.

Ульяна открыла глаза и перевернулась на спину. Она увидела над собой свод шатра. Просторного и высокого, не чета палатке темника Тагая. В углу горел масляный светильник, и от его ровного света по стенам бежали мягкие тени.

Она лежала на широком мягком тюфяке и была укрыта толстой, тяжелой овчиной. С трудом разлепив иссушенные, обветренные губы, Ульяна попыталась заговорить, но вырвался у нее лишь сдавленный стон.

Ей было тяжело шевелиться, тело казалось чужим и неповоротливым. Ноги и руки налились чугуном, но когда она смогла выпростать из-под овчины ладонь, то поняла, что на ней была надета чужая рубаха. Длинная, из выбеленного полотна. Ее летник, мужские шаровары, порванная исподница — всё куда-то делось.

А волосы... Ульяна подняла руку и тронула волосы. И не поверила, когда коснулась чистых сухих кос. Кто-то вымыл ей голову, расплёл косы и заплёл заново.

Кто?..

Она приподнялась на локте и огляделась. В углу шатра на таком же тюфяке сидела Настасья. Боярыня сладко дремала, приоткрыв рот и тихонько похрапывая. Лицо у нее было чистым и отдохнувшим, и на ней тоже была чужая рубаха, а на голове повязан новый, чистый платок.

Рядом с тюфяком стояла глиняная миска, накрытая тряпицей, и от неё поднимался пар.

Ульяна с трудом села.

— Настасья, — позвала она хрипло.

Женщина вздрогнула и открыла глаза. Увидела Ульяну и охнула, и лицо у неё сморщилось, и она то ли засмеялась, то ли заплакала.

— Матушка... очнулась...

— Где мы?

— У наших мы, матушка. У наших... — Настасья всхлипнула и вытерла нос рукавом чужой рубахи. — Князь какой-то. С дружиной. Данилка их нашёл, умница наш, золотой мальчишка, Бог его храни...

— Данилка? Где он?

— Тут, тут, рядом. С Ратмиром он. Еле накормили и уложили. Никак не хотел, все упирался, тебя караулил.

Ульяна откинулась на тюфяк. Шатер покачивался над ней, и она глядела на него, и не могла до конца поверить, что все это ей не снится. Тепло, чистая рубаха, горячая еда в миске, Настасья рядом, и сын жив, и Ратмир жив, и они у своих.

— А тебя вымыли, матушка, — сказала Настасья, подсаживаясь ближе. — Я сама и вымыла. Не дала никому, не бойся. Я и волосы расплела, и рубаху тебе нашла, князь дозволил из обозных взять. Тебя-то так измазанную да перепачканную принесли, я аж обмерла... Думала, помрёшь, прости Господи. Ратмир на руках нёс, и сам чуть не падал.

— Сколько я проспала?

— Да вот, почитай, двое суток. Они уж и лекаря звали, но лекарь сказал, мол, спит, и пусть спит, ей нынче сон — лучшее лекарство.

Ульяна повернула голову и посмотрела на полог шатра.

— Кто этот князь? — спросила она и провела языком по губам.

— Не ведаю, матушка, — Настасья пожала плечами. — Я имени не запомнила, не до того было. Ратмир с ним говорил, а я... — она махнула рукой. — Я ревела, как дура, и ничего не слышала.

Тень улыбки коснулась губ Ульяны.

— Подай мне поесть, Настасьюшка, — попросила она.

Боярыня подала ей миску с густой горячей похлебкой. Ульяна взяла ложку и поднесла ко рту, и от первого глотка у неё потекли слёзы.

Она съела половину похлёбки и заставила себя остановиться. Отвыкший от горячего живот уже заныл, и Ульяна знала: ежели переест, станет худо. Людей, долго голодавших, от обильной еды скручивает так, что и помереть можно.

Княгиня поставила миску на тюфяк и вытерла губы тыльной стороной ладони. Слёзы высохли, и в голове, впервые за много дней, прояснилось.

Их спасли. Спас какой-то русский князь. Всё это хорошо, всё это чудо и милость Божья, но Ульяна сама была дочерью князя, и батюшка с малых лет учил её не верить чужой доброте, покуда не поймёшь, что за ней стоит.