Дамба внутри моей груди прорывается от её лжи. Разочарование и магия взрываются наружу с такой силой, что кажется, будто я закипаю в собственной коже. Между одним вздохом и следующим я оказываюсь в дюймах от камеры мерроу. В дюймах от её лица. Она испуганно вскрикивает, оступается и падает назад на свой только что разорванный тюфяк.

Я стою там, мускулы напряжены под чёрной туникой, крылья широко распахнуты, и свирепо смотрю на неё сверху вниз. Розовые волосы беспорядочными волнами падают до её талии, а океанские синие глаза искрятся яростной смесью страха и гнева. Её аккуратный носик дёргается. Полные губы кривятся в гримасе. Каждая эмоция, которую она испытывает, разыгрывается на её лице, как песня. Гнев, отчаяние, ужас. Она не может их скрыть; я даже не уверен, что она пытается. Я наклоняю голову, разглядывая её так, как изучают инородную грязь на своём сапоге.

Пожалуй, это не совсем справедливое сравнение.

Возможно, она красива под этой завесой эмоций. Возможно, если бы она не была демоном глубин, я бы восхитился мягким изгибом её бёдер и поцелованным солнцем блеском её золотистой кожи. Однако в нынешнем положении она — монстр.

И она будет мертва в течение часа.

Я опускаюсь на корточки до уровня её глаз, обхватывая пальцами прутья решетки. И выгибаю их с помощью магии. Её взгляд тут же перемещается на новый проём, и она облизывает губы — нервный жест.

— Твои попытки сбежать бессмысленны. Ты поймана. Ты умрёшь, — рычу я, отрывая взгляд от её губ. — И ты умрёшь, потому что ты — вероломная мерроу, которую выбросило на вражеский берег. Твой народ устроил резню несколько дней назад, и я нашёл тебя хвастающейся в переулках Крестфолла, заявляющей, что ты участвовала в их кровавом обмане. Если бы ты предстала перед судом, тебя бы признали виновной и вздернули на виселице. Как ты того и заслуживаешь.

— Я не пытаюсь сбежать, — заявляет она на очередном прерывистом выдохе, хотя не может оторвать взгляда от дыры в решётке.

— Сколько выходов в этой комнате?

— Четыре, — говорит она инстинктивно. Её взгляд переводится на меня, и глаза сужаются. — Включая окно над моей камерой.

Я смотрю через её голову, на двадцать футов вверх, на мутное синее стекло. Совершенно дурацкое наблюдение.

— Тебе понадобятся крылья, чтобы добраться туда.

— К счастью для тебя, у тебя они есть.

— И ты думаешь, что сможешь прокатиться на мне?

— Зависит от обстоятельств. — Она двусмысленно хлопает ресницами, поднимаясь с тюфяка. — Хочешь прокатиться, чернокнижник?

Шутка. Или, возможно, издевка. В любом случае, она уходит от ответа.

— Я бы скорее отрезал себе крылья и разбился насмерть.

— Поверь мне, мы бы все этого предпочли. — Она изучает меня, приподнимаясь на цыпочки, пока я возвращаю прутья решетки на место. Её взгляд падает на разорванную книгу на столе позади меня, хотя открытая страница не показывает ничего, кроме набросков чертежей береговой стены Мортии. Она подталкивает носком сапога одну из вырванных страниц через решётку, едва не коснувшись моего сапога. Я отступаю. — Знаешь, на улицах о вашем брате шепчутся. — Её плечи расправляются, и она вызывающе вздёргивает подбородок. — Говорят, чернокнижники — это марионеточные подхалимы короля.

Я по меньшей мере на фут выше и на фут шире её, но она всё равно пытается смотреть на меня свысока. Как будто это она здесь хищник. Как будто она — большая белая акула, кружащая вокруг своей добычи. Подняв руку, я позволяю морской воде пузыриться переливающимися овалами на кончиках моих пальцев. Моя собственная издёвка. Моя угроза. Если она коснется морской воды, она рухнет на этот грязный пол, наполовину превратившись в рыбу. И поскольку её силы мерроу никак не смогут превзойти мои собственные, она останется там до тех пор, пока я не сочту нужным её отпустить.

Тем не менее, она не отстраняется от меня, даже когда эти пузыри кружат вокруг неё.

— Говорят, вы не чувствуете ничего, кроме желания угодить и жажды крови.

— И что? — мрачно спрашиваю я.

Она удерживает мой взгляд, её бирюзовые радужки отражают это проклятие морской воды.

— А я ещё хуже.

Прежде чем я успеваю ответить или предугадать её следующее действие, она ухитряется извернуться между пузырями и кусает меня за палец. Её зубы смыкаются, и она отрывает мою плоть, словно бешеная гончая. Весь кончик моего указательного пальца — начисто, блять, оторван. Новое рычание зарождается в моём горле, и я высвобождаю его вместе с порывом магии, который отбрасывает её к стене. Сильно. Её голова рикошетит от лазурита. Раздается треск. Она жалобно стонет.

Я не издаю ни грёбаного звука. Вместо этого я придвигаюсь ближе к решётке — прохожу сквозь решётку, плавя прутья вокруг своего тела по мере продвижения, — и вырываю кончик своего пальца из её рта. Я возвращаю его на кость тёплым, исцеляющим прикосновением. Магия стягивает рану. Всё выглядит так, будто ничего и не было.

Русалка в ужасе пялится на меня. Её лицо бледнеет. Она косится на окно над нами, но даже она понимает, что это бессмысленно. Ей ни за что не выжить.