Ненасытный голод разрывает мой живот, выцарапывает внутренности, оставляет меня стонущей и измождённой. Я сгибаюсь пополам, обхватив обеими руками живот.

«Нет, нет, нет, не здесь, не сейчас…»

— Ты в порядке? — Рик слегка касается моей спины.

От прикосновения его пальцев по моей коже разносится огонь. Его запах проникает в мои ноздри, затопляет мой разъярённый мозг, проникает в желудок, где голод превращается в навязчивую потребность. Я чувствую, как растут мои зубы, как растягиваются кости. У меня есть всего несколько секунд, чтобы бросить сумку и сбросить обувь, прежде чем суставы хрустнут, швы порвутся, и неестественная сила захлестнёт моё тело. С приливом мышечной силы и ярости я вырываюсь из человеческой формы и принимаю облик водяного коня.

Я стою среди обрывков своей одежды, моё огромное тело доминирует над большей частью лощины, где мы укрылись. Мои бока вздрагивают, ноздри раздуваются, когда я улавливаю новый поток запаха Рика, пропитанного страхом. Да, он боится. И правильно делает.

Я рычу на него, звук, который ни одна лошадь никогда не должна издавать. Рик прижимается спиной к скале, но в остальном остаётся неподвижным. Он не пытается пройти мимо меня или убежать. Должно быть, он понимает, что ему некуда деваться. Если бы он начал убегать, я не думаю, что хищник во мне смог бы устоять перед соблазном схватить его челюстями и разорвать на части.

— Ты, — выдыхает он. — Я должен был догадаться. Иногда я немного туго соображаю.

Секрет раскрыт. Нет смысла пытаться скрыть какие-либо мои отличительные черты, поэтому я позволяю своим глазам загореться, а прядям гривы и хвоста светиться. Я контролирую их биолюминесценцию, и когда я её активирую, они светятся тем же цветом, что и мои глаза, — ярким бирюзовым.

Я такой красивый монстр, правда. Маленькое чёртово пони с мускулами пантеры и зубами акулы.

— А кто ещё? Вторая лошадь из леса, с красными глазами? — спрашивает Рик. — Твой друг?

В этом обличье я не могу ответить, поэтому просто всхлипываю. Это более мягкий звук, чем рычание, гораздо менее угрожающий, призванный сбить его с толку.

Я прижимаюсь к его плечу, впиваясь зубами в клетчатую рубашку и срывая её. Я срываю с него ткань длинными лоскутами, затем рву и отбрасываю в сторону белую футболку под ней. Я хочу, чтобы он был голым, когда я его ем.

Он позволяет мне раздеть его до пояса и стоит совершенно неподвижно, пока я скольжу носом по контурам его бицепсов и грудных мышц. У него крепкий живот, мускулистый, но не слишком рельефный. Этот мужчина любит бургеры. Мне нравится мясистость его тела, его сила и здоровье. Он так восхитительно пахнет, что я едва могу удержаться от того, чтобы откусить огромный кусок от его бока.

Но он бы закричал, если бы я это сделал. Он бы истекал кровью. Он бы рухнул на землю, наблюдая, как я жую его плоть. Он бы пытался держаться, даже когда я откусывал ещё один кусок, и ещё один.

Жадность келпи очень похожа на жадность вампира, только хуже, потому что она подпитывается всеми негативными эмоциями, которые мы испытываем, — а мы чувствуем эти эмоции гораздо глубже, чем любой человек или сверхъестественное существо. Однажды я слышала, как моя мать упоминала о проклятии, наложенном на наш род каким-то мстительным богом старой страны. Каждый келпи страдает от мучений, передающихся из поколения в поколение, от ненасытной жажды крови и неутолимой жажды насилия.

Некоторых келпи убивают задолго до их смерти, их преследуют и убивают люди. Если мы будем осторожны с добычей и переживём месть людей, мы можем прожить пару столетий. Но многие келпи сходят с ума ближе к концу жизни, подвергая риску своё стадо.

То, что я делаю сейчас, ставит под угрозу всё моё существование, включая жизнь, которую я построила здесь, в Бухте Полумесяца. Непроизвольное превращение и бродяжничество по лесу свидетельствуют о потере контроля, что стало бы основанием для изгнания из этого района, но убийство одного из горожан на охраняемой территории, в пределах городских кварталов, влечёт за собой гораздо более суровое наказание. Совет, вероятно, казнил бы меня за это.

И всё же голод, разъедающий мои нервы, причиняет такую сильную боль, что я едва могу связно мыслить. Этот человек — моя избранная добыча, источник моей ярости, заслуживает он этого или нет. Я не могу насытиться, пока не сожру его. Сопротивление этому желанию — агония, которую я, кажется, не вынесу.

Разрываясь между инстинктом и разумом, измученная и несчастная, я запрокидываю голову слишком высоко и ударяюсь ею о наклонную скалу над нами. Я кричу от боли и ярости. Меня трясёт от сдерживания, изо рта идёт пена, всё моё тело измучено голодом.

Я выхожу из укрытия в бурю, но дождь так сильно хлещет меня по ягодицам, что это похоже на укус сотни кнутов. В своём чрезмерно чувствительном состоянии я не могу этого вынести. Я снова забираюсь в укрытие, шипя сквозь клыки от своего разочарования.

— Ты молодец, красавица, — тихо говорит Рик.

Я задыхаюсь от очередного крика, и мои уши навостряются в его сторону.

— Ты справишься.