Адам опустился на край постели рядом с ней, готовый сам лишиться сил.

— Адам? — услышал он шепот Персефоны.

Он повернулся к ней. При ярком свете ламп Адам увидел огромный лиловый синяк, уже проступивший над ее левым глазом, который начал заплывать, и тонкую струйку крови, пересекавшую лоб.

— Мы теперь в безопасности? — спросила она так же тихо.

— Да. — И словно в опровержение его слов, в этот самый момент раздался вой — ближе, чем любой из тех, что он слышал, находясь внутри крепостных стен.

Персефона не вздрогнула, как ожидал Адам.

— Больше никогда в жизни не сяду на лошадь, — слабо провозгласила она.

— Сомневаюсь в этом. — Адам почувствовал, как силы окончательно покидают его.

— Я боялась, что меня никто не найдет.

Сердце Адама пропустило удар. На протяжении всего этого испытания он запрещал себе даже думать о том, что могло с ней случиться. Что, если бы он не поехал на прогулку? Что, если бы ее не нашли? Она была бы мертва.

Внезапно крепость его духа рухнула. Адам повалился на кровать, вытянувшись рядом с ней прямо в пальто, всё еще влажном от тумана. Он закрыл глаза и погрузился в беспокойный сон без сновидений.

***

— Силы небесные!

Адам вздрогнул и проснулся, узнав голос матери.

— Они не мертвы, матушка Гарриет, — это был Гарри.

Адам открыл глаза и посмотрел на них через всю комнату.

— Думаю, Адам надеялся, что ты поможешь позаботиться о Персефоне. Мы не можем послать за лекарем или хирургом, пока стая рыщет у ворот.

— Боже мой. — Мать слегка пошатнулась.

— Помоги ей сесть, Гарри. — Адам, всё еще чувствуя тяжесть в голове, принял сидячее положение.

Персефона держала его за руку, сжимая пальцы всё сильнее при каждом его движении. Адам перевел взгляд на нее. Она бодрствовала, и это определенно было хорошим знаком. Лицо ее еще больше распухло, синяк потемнел. Она посмотрела на него. Ни слова — лишь откровенная мольба в глазах.

Адам сжал ее ладонь, надежно удерживая в своей. Он пересел на край кровати, лицом к креслу у двери, куда Гарри усадил мать. Та выглядела решительно неважно: бледная, она нервно теребила край платья.

Глаза Адама жгло, мысли оставались путаными. Еще никогда ему не было так трудно прийти в себя после короткого сна.

— Гарри, позови, пожалуйста, горничную Персефоны.

Гарри уставился на Адама с выражением крайнего шока, но быстро справился с собой и направился выполнять просьбу. Адам несколько раз медленно моргнул и расправил плечи, стараясь окончательно стряхнуть остатки сна.

— Адам?

Он снова повернулся к Персефоне, устраиваясь поудобнее, чтобы видеть ее лицо.

— Ты не мог бы снять с меня сапог? Кажется, он слишком тесен.

Она ведь хромала. Как он мог об этом забыть? При падении с лошади легко сломать лодыжку, и, разумеется, нога должна была распухнуть.

— Какая нога?

— Правая, — ответил за нее Гарри.

Адам взглянул на него, Гарри стоял по правую сторону кровати Персефоны. Он проследил за остекленевшим взглядом друга и увидел окровавленное, разорванное месиво, в которое превратилась амазонка. Адам вскочил на ноги и шагнул к Гарри.

— Открытый перелом? — В голосе Гарри зазвучала тревога.

Адам покачал головой.

— С открытым переломом она не смогла бы идти.

Но откуда тогда столько крови? Он приподнял изодранный подол ее амазонки. Кровь пропитала каждый слой одежды: сапоги, чулки, нижние юбки. В длинные глубокие раны впились осколки камней и щепки.

— Ей нужен хирург, — произнес Гарри.

— Я знаю, — прошептал Адам в ответ, чувствуя себя совершенно беспомощным. У нее не было никого, кроме него.

 

31.

В следующее мгновение появилась горничная Персефоны.

— Кипятка, — скомандовал Адам. — Несколько кувшинов.

Уставившись с открытым ртом на окровавленное месиво, в которое превратилась правая нога Персефоны, горничная сумела лишь кивнуть.

Длинные глубокие порезы тянулись вдоль всей голени, нога кровоточила и опухала. Однако раны не были параллельны друг другу, и Адам почувствовал мгновенное облегчение. Если бы ее укусили, остался бы характерный след от челюстей.

— И самого крепкого бренди из запасов Бартона, — добавил Адам, бросив еще один взгляд на запекшуюся грязь и набившийся в раны сор.

Адам снял тяжелое пальто, перебросил его через спинку стоявшего рядом стула и принялся расшнуровывать сапог Персефоны. Нога продолжала опухать, из-за чего кожа сапога натянулась еще сильнее. Он не поддавался.

— Помоги мне, Гарри.

Персефона застонала от боли, когда Адам и Гарри попытались стянуть сапог.

— Придется его разрезать, — сказал Гарри.

— Ножницы, Персефона, — обратился к ней Адам. — У тебя здесь есть ножницы?

— В комнате для шитья, — она не открывала глаз, а по ее лицу градом катились слезы.

— Матушка... — Но та лишь рыдала в углу.