После этого горничная прекратила нотации, сосредоточившись на том, чтобы подавать Адаму иглы и пинцет для очистки ран от сора, и принося свежие ткани, пока вторая служанка не принесла очередную порцию горячей воды. В тишине они работали вдвоем: Адам очищал глубокие порезы и промывал ногу, а горничная занималась ее разбитой головой и заплывшим глазом. Персефона не произнесла ни слова. Адам лично отмыл каждую каплю крови с ее ноги — от колена до самых пальцев. Он насчитал четыре глубокие раны длиной в несколько дюймов и еще два десятка более поверхностных. Больше всего его беспокоила лодыжка, тем более что он понимал: помочь тут ничем не может.

Пришлось позвать двоих лакеев, чтобы они подержали Персефону, пока Адам выливал почти целую бутылку бренди на раны. Впервые за полчаса тишина была нарушена. С ее губ не сорвалось ни слова — только душераздирающий крик агонии. К тому времени как он закончил обработку

ран, Адам был вконец изможден. Слышать ее явные страдания и знать, что причиной их стал он сам — пусть даже это было необходимо — оказалось для него почти невыносимым. Он уперся руками в кровать, сгорбившись и низко опустив голову. Он не мог продолжать. У него не осталось сил.

— Я зашью раны на ноге, Ваша Светлость. — Впервые за те месяцы, что она здесь работала, горничная Персефоны заговорила с Адамом с искренней добротой и уважением. Раньше она казалась лишь впечатленной его титулом и, возможно, репутацией. В этот момент она была впечатлена самим Адамом. Для него это был совершенно новый опыт. Адам повернул голову и посмотрел на нее. Она слегка улыбнулась — жест, который раньше он бы не одобрил со стороны прислуги. Но Адам лишь кивнул и отодвинулся, позволяя ей закончить уход за Персефоной.

Горничная, помогавшая им ранее, унесла груду мокрого, окровавленного белья. Она тоже сочувственно улыбнулась ему. Адам не помнил, чтобы в его адрес когда-либо расточали столько улыбок. Это сбивало с толку.

— Ей уже получше, — сказала служанка. — Не такая бледная.

Адам взглянул на Персефону и мгновенно понял, что это неправда. После прижигания бренди она стала еще бледнее, притихла и замерла. Ложь, какой бы невинной или благонамеренной она ни была, всегда была для него неприемлема. До этого момента. Сейчас ему нужна была эта ложь. Маленькая служанка, которую он видел в замке десятки раз, пыталась его утешить. Обычно она лишь испуганно приседала в реверансе и убегала. Так поступали все слуги. Но сейчас она стояла рядом, не дрожа и не боясь, стараясь подбодрить его как могла.

— Спасибо, — пробормотал Адам.

Она протянула ему чистое полотенце.

— Здесь свежая вода, — она кивнула на таз. — Чтобы вы могли вымыть руки.

Адам взглянул на свои ладони. Кровь забилась в каждую складку кожи, окрасив их во все оттенки — от бледно-розового до почти черного. Он смотрел на них в каком-то мрачном оцепенении, не в силах отвести глаз.

— Вам станет легче, когда смоете это, Ваша Светлость, — мягко сказала девушка. — Сердце любого человека заболит, когда увидишь кровь своей жены.

Он кивнул и молча подошел к умывальнику. Адам погрузил руки в теплую, спокойную воду. Красные нити закружились, затуманивая прозрачность. Одной воды было мало. Адам взял полотенце — единственное чистое во всем доме, как ему показалось — и принялся тереть.

Сердце любого человека заболит.

Адам не мог представить, что это чувство можно описать как-то иначе. Сам он вышел из этой передряги невредимым, и все же он чувствовал боль — внутреннюю, ноющую боль.

Адам взглянул на Персефону. На ее лице застыло выражение крайнего страдания. Тихие стоны вырывались у нее из горла, пока горничная кропотливо зашивала раны. Адам помнил эту боль — ощущение, когда тебя сшивают заново. Это была боль, наслоившаяся на боль. Он годами не

позволял себе думать о тех временах — о жестоких операциях и долгом, мучительном восстановлении.

Адам тер и споласкивал руки снова и снова, пока кожа не покраснела — теперь уже не от крови, а от его неистового усердия. Но тщетно: каждая линия, каждая крохотная морщинка на ладонях оставались неестественно темными, а под ногтями все еще виднелись бурые следы.

Понадобится время, чтобы окончательно отмыться, хотя Адам не верил, что когда-нибудь сможет выкинуть из головы образы последних нескольких часов.

— Адам... — донесся до него приглушенный стон. Он быстро вытер руки и бросил таз с мутной, розовато-рыжей водой.

Он сел рядом с Персефоной и сжал ее пальцы в своих. Слеза скатилась по кончику ее носа. Адам нежно смахнул ее.

— Она скоро закончит? — с трудом выговорила Персефона.

— Скоро, — прошептал Адам. Она словно немного расслабилась, почувствовав его поддержку. Адам не думал, что она вообще что-то видит сквозь заплывший глаз. Ее боль, должно быть, была почти невыносимой.

— Адам?

— Да, дорогая? — Дорогая? Адам на мгновение замер, пораженный тем, как естественно это слово сорвалось с его губ.