— Входи, Джон. — Адам заговорил тоном, не терпящим возражений. Тот сделал шаг-другой внутрь, но остался стоять у самой двери, низко опустив голову. — В чем дело? — спросил Адам.

Джон ни за что бы не пришел в замок и не позволил бы проводить себя в кабинет — да и Бартон не привел бы его сюда, — если бы его весть не была срочной.

— Атлас, Ваша Светлость, — пробормотал Джон.

— Что с Атласом?

Неужели раны коня уже оказались смертельными? Персефона будет безутешна. Адам и сам почувствовал щемящую боль в груди. Он видел, как Атлас защищал Персефону в том лесу. Без сомнения, он спас ей жизнь.

— Кажется, я знаю... У меня есть догадка, почему стая напала именно на него.

— Помимо того, что он оказался в лесу в разгар зимы?

Джон кивнул.

— Что тебе удалось узнать?

— Мы как раз обмывали его раны, Ваша Светлость, и никак не могли не почуять запах... престранный, надо сказать.

— Запах? — Это было более чем загадочно.

— Да вроде как... ну, точь-в-точь как от шмата бекона.

— Бекона? — Хейворт эхом повторил недоуменный вопрос Адама.

— Да, Ваша Светлость. И я вот думаю, не потому ли волки набросились на Атласа. Они не тронули ни меня с моей лошадью, ни вас с Зевсом. Не по-настоящему, если учесть, как рьяно они наседали на Атласа. Ее Светлость могла тоже пропитаться этим запахом, и вот почему стая заинтересовалась ею, хотя и не так сильно, как Атласом.

— Ты говорил о запахах, Хейворт. — Адам посмотрел на своего управляющего. — Может ли запах бекона служить приманкой?

Хейворт подтвердил это кивком.

— Каким образом лошадь могла пропахнуть мясом? — спросил Адам у Джона.

— Все, что мне в голову приходит: кто-то из конюхов плохо помыл руки после завтрака или, может, сунул кусок бекона в карман, чтоб съесть попозже, да и запачкал коня или седло, или еще что вроде того. — Акцент Джона всегда становился грубее, когда тот был расстроен. Неряшливость персонала должна была вывести из себя человека, который так гордился своими конюшнями.

— Это могло бы объяснить слабый запах. Но ты, кажется, даешь понять, что он был сильнее.

Джон вскинул руки в жесте растерянного недоумения. Было очевидно, что он не в силах полностью это объяснить.

— Прорывалась ли стая за стены? — спросил Адам.

— Нет, Ваша Светлость, — ответил Джон. — Они постояли за воротами какое-то время, а потом ушли обратно в лес.

— Это хороший знак, Ваша Светлость, — вставил Хейворт. — Похоже, они не стали агрессивнее. Просто искушение было слишком велико.

— Поговори со своими людьми, — распорядился Адам, обращаясь к Джону. — Выясни, как это произошло. Если это имело отношение к нападению, я не хочу, чтобы подобная ошибка повторилась.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Джон поклонился и поспешно покинул комнату.

Следом ушел и Хейворт, пообещав через день представить Адаму подробный план по борьбе со стаей. Адам уперся локтями в стол и потер лоб кончиками пальцев. Неужели что-то столь простое, как плохая привычка мыть руки после завтрака, могло привести к

такому кошмару? Это казалось маловероятным. Сколько раз сам Адам отправлялся на прогулку, съев на завтрак почки или ветчину? Не было никакой гарантии, что он мыл руки достаточно тщательно, чтобы полностью истребить малейший аромат. И все же стая никогда не нападала на него.

Он переплел пальцы и положил подбородок на сложенные руки, размышляя. В одном Джон был прав: стая определенно интересовалась Атласом больше, чем кем-либо другим. Даже Персефона, оказавшаяся в самой гуще схватки, получила больше травм от падения, чем от волков, хотя все могло измениться в один миг, если бы не подоспел Адам.

Стая вернулась в лес. Адам внезапно вспомнил об этом. Он тут же вскочил и направился к дверям кабинета. Он вышел на лестничную площадку первого этажа. У парадной двери должен был находиться либо Бартон, либо лакей. Там был лакей.

Адам на мгновение задумался, прежде чем вспомнил имя мужчины.

— Джозеф.

Тот поднял взгляд.

— Передай Бартону, что я хочу, чтобы он послал за мистером Джонсом в Сифтон. — Если стая больше не представляла угрозы, следовало пригласить лекаря.

Лакей Джозеф поклонился и ушел передать поручение.

— Адам? — послышался голос матери, странно придушенный и надломленный. Он обернулся и увидел ее: она стояла у дверей малой гостиной, сжимая в руках скомканный платок, а на глазах ее были настоящие слезы.

Слезы? Адам никогда не видел мать плачущей. Ни разу в его жизни.

— Что случилось? — В его голосе просквозила тревога.

— Могу я поговорить с тобой? Пожалуйста. — Куда делся ее снисходительный тон? Она обратилась к нему почти так, словно он был взрослым мужчиной.

Адаму стало не по себе. Он осторожно вошел в гостиную, не сводя с матери настороженного взгляда. Она вела себя странно: дергалась, нервничала.

— Возможно, тебе стоит присесть, — предложил Адам.