Если бы я не патрулировал после того, как сёрферы свернулись на ночь, пытаясь отследить Странный магический пульс, пульсировавший в воздухе, и если бы её собака не лаяла, как одержимая, с берега, она была бы мертва.

Эта мысль ударила меня сильнее, чем следовало бы.

Тогда что, — спрашиваю я, пытаясь, но безуспешно сохранить нейтральный тон, — ты называешь кувырканием в отливном течении?

Она поднимает лицо и пристально смотрит на меня, голубые глаза сверкают в лунном свете.

Внутри меня вскипает что-то первобытное, древнее и инстинктивное.

«Моя».

Это слово пронзает меня так внезапно, что я чуть не пошатнулся.

Невозможно.

Я даже не знаю, кто она.

И все же что-то во мне узнает её.

Или хочет.

— Я гуляла с собакой, когда она убежала по пляжу, — она обвиняющее указывает на голдендудля, которая теперь сидит рядом, как картина невинности, и хвост бьётся по песку.

— Это всё ещё не объясняет, как ты оказалась в воде, — настаиваю я. — Ты разве не знаешь, что плавать там одной опасно? Ночью? Там могут быть акулы. Сильные течения. Морские львы, которые только и ждут, чтобы укусить первое вкусное, что увидят.

Как только эти слова слетают с моих губ, мне самому хочется утопиться в океане.

«Вкуснятина?»

«Серьёзно?»

Я внутренне стону.

Несмотря ни на что, она поднимает брови.

— Морские львы не живут на Восточном побережье.

Я моргаю.

Ну что ж.

— Точно, — признаю я. — В основном, правда. Но есть небольшая колония возле Бухты Полумесяца.

Её выражение лица говорит о том, что она решает, серьёзно я говорю или шучу.

Я сам не уверен.

— Это не относится к делу, — добавляю я, потому что почему-то я здесь единственный, кто смущён. — Что ты здесь делаешь одна?

Она неуверенно поднимается на ноги и пытается стряхнуть песок с промокших спортивных штанов — безуспешная битва. Вода прилипает ко всем изгибам, и мне приходится прилагать сознательные усилия, чтобы не пялиться на неё.

Она замечает, что я это замечаю.

Делает один осторожный шаг назад.

Интересно.

— Я гуляла, — медленно говорит она, теперь разглядывая меня так, будто я могу быть опасным объектом на этом пляже. — Что ты здесь делаешь один?

— Я патрулировал.

— Ты что, какой-то герой-спасатель? — сухо спрашивает она. — Ищешь девушек в беде?

В этом есть что-то едкое.

Мне нравится едкость.

— Вообще-то, — отвечаю я, скрестив руки, — вроде того. Морская спасательная служба.

Её взгляд сужается.

— Ты проник на частную территорию.

Я громко смеюсь.

— Это общественный пляж.

Она указывает вверх по берегу на старый викторианский дом, возвышающийся над дюнами.

— Это дом моей семьи. Это наш пляж.

Дом Прескоттов.

Ну, надо же.

Уважаемая внучка Прескоттов.

И вдруг всё становится немного понятнее.

— Ваша семья не владеет всем пляжем.

— Вообще то, вроде как владеет. Как вы думаете, почему на протяжении полумили в обе стороны нет домов?

Она вызывающе скрещивает руки на груди.

Мокрая. Разъярённая. Прекрасная.

И почему-то чем больше она спорит, тем прекраснее становится.

Это кажется несправедливым.

— Ну что ж, — бормочу я, не в силах сдержать улыбку, — хорошо, что я ваш сосед.

— Мой что? — бормочет она.

Я протягиваю руку.

Она смотрит на неё так, словно я предложил ей живого электрического угря.

— Эллиот, — я киваю в сторону дюн. — Мне принадлежит дом в миле к северу от твоего.

Её взгляд метнулся к моему, подозрительный.

— Значит, можно сказать, — протяжно говорю я, — я просто выполнял свой соседский долг.

Её взгляд снова опускается на мою руку.

Не пожимает её.

Интересно.

— Поскольку мы оба находимся южнее наших домов, — продолжаю я, наклоняясь достаточно близко, чтобы она это заметила, — было бы по-джентльменски с моей стороны проводить тебя домой.

Она поднимает подбородок.

— Мне не нужна помощь, чтобы дойти домой.

— Нет? — я многозначительно смотрю на неё. — Ты вся промокла, наполовину пьяна, у тебя нет ботинка, и тебе ещё нужно выгуливать собаку.

Её взгляд виновато скользит по собаке.

Один балл в мою пользу.

— И, — добавляю я, понижая голос, — ты мне должна за то, что я тебя спас.

— Я не должна…

Она обрывает себя, сжимая челюсти.

Боже, какая она очаровательная, когда раздражена.

Наконец она резко выдыхает.

— Хорошо. Проводи меня домой, и мы будем квиты. Меньше всего мне нужно быть в долгу перед случайными незнакомцами.

— Договорились.

Она наклоняется, чтобы схватить поводок, и мой мозг, предательское создание, улавливает изгиб её ягодиц, очерченный мокрыми спортивными штанами.

Святой бы отвернулся.

Я не святой.

Эта женщина могла бы быть в мешке из-под картошки и всё равно погубить мужчину.