Чувствовать чужие эмоции не всегда было той суперсилой, какую люди любят себе воображать. Порой это было проклятием, заставлявшим меня чувствовать себя так, будто я без спроса лезу в чью-то жизнь, пока сам продолжаю разыгрывать из себя человека. В других случаях это оставляло меня опустошённым — особенно когда я улавливал чувства, не совпадавшие с той искренностью, которую мои партнёрши пытались продать на словах.

Со временем я научился лучше отключать это, словно щёлкая выключателем. Потребовалось много практики, но правда всегда была рядом, и я не всегда мог её игнорировать. Попытки притворяться в обратном неизменно губили любой шанс на то, что продлится нечто настоящее.

Трудно построить что-то подлинное, когда чувствуешь, что другой человек предлагает максимум поверхностные эмоции. В то время я убеждал себя, что этого достаточно, что я могу брать то, что мне нужно, отдавать взамен самый минимум и уходить без последствий. Но даже это было ложью, оставившей свой скрытый след напряжения, нараставший со временем так, как я полностью осознал лишь после отъезда с Окинавы.

Именно поэтому я выбрал такую жизнь — жизнь в одиночестве и контроле. Существование, построенное на цели, а не на привязанностях. Я помогал где мог, брал на себя то, что другие не могли вынести, и взамен держал дистанцию. Так было попросту проще.

Так почему же Кара с такой лёгкостью пробивалась сквозь эту защиту?

Я прикоснулся к ней однажды — дважды, если считать сегодняшний день, — и всё уже ощущалось иначе. Она ощущалась иначе, и я не мог отрицать, что отчасти поэтому сейчас сидел здесь, глядя на утёс и готовясь переждать грядущий шторм на случай, если мои опасения насчёт снесённого ветром коттеджа подтвердятся и мне придётся вмешаться и помочь. Потому что у неё были тайны, в этом я был уверен, — тайны, которых мне никогда не раскрыть, если её унесёт ветром или раздавит крышей, которая, я был убеждён, на самом деле не была залатана так, как она утверждала.

Да, именно поэтому я был здесь. В рамках моего добровольного непрекращающегося расследования, и вовсе не из-за постоянного беспокойства, глодавшего меня и требовавшего убедиться, что она переживёт шторм. Нет, дело было в моей маниакальной потребности оказаться правым. И я был уверен, что прав, потому что знал: она что-то скрывает. Что я вообще буду делать с этой информацией, когда докопаюсь до неё, я понятия не имел, но это не останавливало желание вытащить всё наружу.

Шторм начинался медленно: сперва лишь редкие разрозненные капли, едва уловимая перемена ветра, и всё это время я оставался на месте, сидя на песке и наблюдая, как темнеет вода под затянутым небом.

Я откинул голову назад, позволяя дождю бить в лицо, и ненадолго прикрыл глаза, пока этот шум не превратился во что-то почти успокаивающее. На секунду буря показалась вполне сносной — из тех штормов, что больше пугают, чем приносят реальных бед. Возможно, я переоценил её масштаб и торчал здесь впустую.

Это был бы далеко не первый раз, когда так называемый «шторм века» оборачивался всего лишь порывом ветра и парой разрозненных брызг. У бухты была привычка драматизировать свои предупреждения, так что, возможно, это был просто очередной такой случай.

Надо мной силуэт утёса оставался неподвижным: её коттедж всё так же примостился на своём месте — тёмный на фоне меняющегося неба, но в остальном целый.

Может, с ней всё будет в порядке.

Может, она оказалась способнее, чем я думал. Вполне возможно, что ей удалось сделать больше ремонта, чем я предполагал, или сам коттедж был не в столь плачевном состоянии, как я изначально решил. В ней чувствовалось упрямство, нежелание сдаваться, даже когда так было бы проще, а подобная решимость имеет свойство компенсировать нехватку опыта.

Эта мысль едва успела оформиться, как небо раскололось надвое. Молния распорола горизонт зазубренной ослепительной полосой, озарив всю бухту чистым белым светом, и следом тут же грянул раскат грома, от которого задрожал воздух. И вот так запросто тихий, ровный дождь, которым я наслаждался, превратился в сплошную стену ливня, а ветер швырял капли во все стороны.

Мой взгляд метнулся вверх, впиваясь в утёс: смутные очертания её коттеджа теперь едва проглядывали сквозь разбушевавшуюся бурю. Оттуда, где я стоял, он всё ещё казался стоящим прямо, но расстояние умело скрадывало разрушения, а то, с какой яростью ветер бил в эту сторону утёса в данный момент…

Моя челюсть сжалась, потому что я понимал: существовала вполне реальная вероятность того, что следующий порыв ветра сорвёт всю конструкцию прямо со скалы вместе с ней внутри. Возможно, её уже прижало чем-то обвалившимся — чем-то, чего я не мог разглядеть снизу. Или, может, с ней всё в полном порядке: спит себе, ничего не подозревая, используя этот шум как персональный АСМР.

Или же она спит потому, что потеряла сознание, недооценив, насколько опасно было это место.