Чудесно. Я что, пещерная женщина?

Будь красноречивее, Лайла!

— Я, э-э, я испекла его для тебя. — Я слегка приподнимаю торт, но тут же передумываю и плотно прижимаю подставку обратно к груди. — Как анонс к предстоящему конкурсу на Летнем фестивале.

Его внимание опускается к подставке с тортом, прижатой к мягким холмикам моей груди, и его взгляд задерживается достаточно долго, чтобы у меня перевернулся желудок, прежде чем вернуться к моему лицу.

— Как амур-буш. — Его голос такой же насыщенный и шелковистый, как масляный крем.

Я не знала, что мужчина, использующий французские кулинарные термины, может быть таким горячим.

Я сглатываю.

— Если ты сможешь съесть это за один укус.

Его губы приоткрываются в смехе, и похотливый гремлин, захвативший мое тело, хочет запустить пальцы в торт, только бы ему было что слизывать.

— О, — говорит он, голос опускается ниже, — я могу вылизать каждую каплю.

Жар поднимается по моей шее и заливает щеки, прежде чем разлиться по конечностям, словно солнечный свет.

Глаза Макса не отрываются от моих, и воздух между нами сгущается, пока не начинает казаться, что мы единственные два человека на земле. Все остальное — птицы, цветы, нелепая подарочная корзина, даже Кэнди — исчезает на заднем плане. Я безнадежно потеряна в этих невозможных зеленых глазах, убаюкана опасной мягкостью этой кривой улыбки, абсолютно таю от широкой, скульптурной мужской груди, дразнящей меня своей наготой.

Когда солнечный свет скользит по каждой твердой линии мышц, мой похотливый гремлин становится абсолютно диким, порождая всевозможные сладострастные образы:

Я — выпечка, перегнутая через кухонный островок, и получающая свою собственную кремовую начинку.

Он на коленях передо мной, эта кривая улыбка влажная и блестящая.

Я на коленях перед ним, давясь той канноли, которую скрывают эти свободные шорты.

У меня текут слюнки при этой мысли.

Господи помилуй. Я не думала, что мои гормоны могут напасть на меня средь бела дня во взрослом возрасте, но я никогда в жизни не была так возбуждена при знакомстве с соседом. Хотя, по правде говоря, большинство моих соседей знают меня с тех пор, как я ела горстки песка на пляже.

Ноздри Макса почти незаметно раздуваются. Легкая улыбка сползает с его лица, челюсть сжимается. Его зрачки расширяются, выражение лица меняется с игривого на первобытное.

Из глубины его груди доносится низкий, хриплый рык. Он едва слышен, но я все равно его чувствую. Вибрации скользят по моей коже, как теплые кончики пальцев, и каждый крошечный волосок на моих руках встает дыбом, а внутри все сжимается.

Макс — перевертыш. Он чувствует мой запах возбуждения.

И ему это нравится.

Мой пульс бьется так сильно, что я уверена — он видит, как он трепещет под моей кожей, и меня накрывает головокружительное ощущение, что этот мужчина знает, что творится у меня в голове. Что он каким-то образом может прочитать все порнографические мысли, проносящиеся в ней.

Я крепче сжимаю подставку для торта, пока костяшки не начинают болеть, благодарная за что-то твердое, что удерживает меня на месте, прежде чем я уплыву в потоке неприлично неуместных фантазий.

Рядом со мной Кэнди издает выразительный кашляющий звук, окатывая меня ведром ледяной воды.

Я моргаю, с болезненной ясностью вспоминая, что стою посреди дорожки Макса с кривым тортом в руках, пока мой заклятый враг наблюдает за каждым мгновением.

— Что ж, — жизнерадостно говорит она, поворачивая свою идеальную для конкурса красоты улыбку к Максу, — можно сказать, что первое впечатление точно запомнится.

Ее взгляд скользит по мне, задерживаясь на выбившихся из пучка прядях, на разводах глазури вокруг ногтей и на все более сомнительной структурной целостности моего торта.

— Честно говоря, Лайла, я впечатлена тем, сколько усилий ты явно вложила в свой десерт. Нужен настоящий талант, чтобы сделать такое простое дело, как выпечка торта, похожим на контактный спорт.

Я выдавливаю улыбку.

— Спасибо.

Ее фальшивая ухмылка растянута так же сильно, как моя.

— Это был не комплимент, — шипит она.

— Я знаю тебя с предшкольной группы «Тейтер Тотс». — Я наклоняю голову. — Я свободно говорю на Кэнди-с-буквой-и.

Она запрокидывает голову и смеется, словно мы старые подруги на пьяном бранче, а не заклятые враги.

— О, Лайла. Ты всегда была такой экспрессивной.

В переводе: Ты всегда была слишком неряшливой, громкой и бесстыдно человечной.

Мои пальцы сжимаются вокруг подставки для торта. На терапевтический момент я представляю, как втыкаю этот трехъярусный восхитительно-но-объективно-катастрофический торт прямо в безупречно увлажненное и тщательно выщипанное лицо Кэнди. Может быть, декоративная сахарная жемчужина застрянет у нее в ноздре, как в детском саду.