Взгляд Кэнди поднимается к моему кухонному окну, карие глаза находят меня. На ее губах расцветает самодовольная улыбка. Затем она машет мне крошечной ладошкой, после чего поправляет корону «Королевы Глазури».

Мой глаз возобновляет дергаться.

— Эта пронырливая маленькая ракушка.

Я хватаю солнечно-желтое кухонное полотенце, вышитое розовыми кошачьими бобами, с ручки духовки и вытираю руки.

— Она выигрывала «Королеву Глазури» каждый год с тех пор, как нам исполнилось девятнадцать. Пришло время кому-то другому надеть корону.

Глава 2

Гора коробок стоит посреди моей новой гостиной уже девять дней.

Не то чтобы я считал.

Картонные клапаны остаются намертво заклеенными скотчем, а я так же неподвижно сижу на этом продавленном оранжевом диване, цветом напоминающем бутылочку с таблетками, который достался мне вместе с меблированной арендой. Эта штука провисает посередине и пахнет солнцезащитным кремом, сколько бы я ни открывал окна и ни проветривал помещение, но в целом она достаточно удобная.

Люди распаковывают вещи после переезда.

Непрошеный комментарий приходит из того же места, откуда все перевертыши слышат своего зверя, — из тихого уголка сознания, который одновременно является инстинктом, интуицией и занозой в заднице.

Я провожу рукой по волосам и впиваюсь взглядом в ближайшую коробку, словно одного моего свирепого взгляда достаточно, чтобы она испугалась и распаковалась сама.

— Я доберусь до них. — Слова звучат слабо даже для меня самого.

Говорил это на прошлой неделе.

— Я был занят.

Занят тем, что избегал.

У меня дергается челюсть. Он прав, но я никогда ему этого не скажу.

В коттедже тихо, только ритмично скрипит потолочный вентилятор наверху. Солнечный свет льется через передние окна, выхватывая из воздуха танцующие пылинки. Отсюда я не вижу океана, но если прислушаться достаточно внимательно, можно уловить отдаленный грохот волн и крики морских птиц, парящих на ветру. Это та тишина и покой, которые могут усыпить бдительность и внушить ложное чувство безопасности.

Мой взгляд снова скользит к коробкам.

Их не так уж много.

Их никогда не бывает много.

Переезды каждые несколько месяцев в детстве научили меня разнице между вещами, которые нужны, и вещами, которые тянут ко дну.

Ни к чему не стоит привязываться. Это всегда был мой девиз. Единственное правило, которое никогда не менялось.

В доме хорошо пахнет.

Я фыркаю от смеха.

— Это не причина оставаться.

Океан. Мой лис говорит, убежденный, что одного этого достаточно, чтобы стать весомым аргументом.

Я откидываю голову на край дивана и смотрю на потолочный вентилятор. — С каких это пор ты интересуешься плаванием?

Мой лис игнорирует вопрос.

Эти соседи приносят еду.

На моих губах появляется невольная усмешка. Это действительно заставляет меня задуматься.

В день переезда я даже не успел разгрузить те несколько коробок из кузова грузовика, как официальная приветственная делегация Бухты Полумесяца въехала на мою подъездную дорожку на совершенно реальной, отполированной до блеска ярко-красной тележке, доверху нагруженной едой, которой хватило бы на небольшую армию.

Тянул ее мэр Рен. Его муж шел рядом, неся тарелку, доверху наполненную дольками арбуза. Миссис Абернати двигалась за ними, как маленький, но свирепый седой генерал, а Нив, главный редактор «Хроник Бухты Полумесяца», — что объясняло ручку, заткнутую за ухо, — балансировала еще три закрытых контейнера и блокнот.

Мой лис чуть не потерял сознание от счастья.

Тем временем все четверо принялись расписывать мне важность участия в жизни сообщества, местные летние традиции и то, что конкурсу «Королевы Глазури» позарез нужен судья с решающим голосом.

Я успел умять половину буханки свежевыпеченного хлеба на закваске, прежде чем осознал, что они просят меня что-то сделать. Мое восторженное согласие участвовать вылетело изо рта раньше, чем мозг успел обработать саму просьбу.

Это был лучший суп-чаудер.

— Тут ты прав.

Звонит телефон, вибрируя на журнальном столике. С экрана на меня светится лицо Бабули, ослабляя беспокойство, которое нарастало за ребрами, достаточно, чтобы я смог сделать полный вдох.

— Ну, если это не моя любимая проказница, — говорю я с улыбкой.

Заливистый смех Бабули наполняет коттедж.

— И мой любимый внук. Хотя я буду это отрицать, если ты когда-нибудь расскажешь кузинам.

Морщинки собираются вокруг ее глаз, когда она улыбается. Серебристые кудри обрамляют ее лицо, словно мягкие грозовые облака, окружая румяные щеки и искрящиеся глаза. Она всегда напоминала мне фею-крестную из «Золушки». Разве что вместо «биббиди-боббиди-бу» она обыгрывала своих внуков в карты и знала, когда они врут, еще до того, как они открывали рты.