Но мне нужно было открыть закусочную, подготовить станцию для смузи, проверить места гнездования черепах до того, как на пляже наберется народ. У меня были обязанности, и абсолютно ни одна из них не предполагала одинокого стояния на волейбольной площадке на рассвете, словно какой-то вышедший в тираж спортсмен из киношной нарезки.

Потому что именно такой я и была.

Я вытащила ключи из кармана и отперла рулонную штору, закрывавшую фасад закусочной, игнорируя боль, которая всегда за этим следовала. Не в теле — с моим телом всё было в порядке, даже более чем: оно было выковано годами спортивных тренировок и ежедневных пробежек; спортсменка во мне так и не ушла на покой. Боль была между ребрами, в том месте, где когда-то жили три предложения о спортивной стипендии, пока я не позволила им умереть.

Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, Гавайский университет и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе — все они находились в целой вселенной от бухты Полумесяц.

Полная оплата обучения по каждому, с тренерами, которые звонили каждую неделю на протяжении всего лета. Того лета, когда заболела моя абуэла. Семья сплотилась, твердя, что «Торресы сильны вместе». Особенно моя мать. Не знаю, что моя слабая магия вносила в этот великий котел Торресов, но каждый раз, когда я заводила разговор о колледже, она одаривала меня тем самым взглядом. Полным терпения. А затем напоминала: «Твоя абуэла удерживала эту семью вместе полвека, миха, а теперь мы нужны ей. Ты правда уедешь? Ради какой-то игры?»

Она ни разу не сказала мне «нет». Она просто сделала так, что остаться — было единственным, что могла сделать хорошая внучка, а уехать — поступком, доказывающим, что я никогда на самом деле не была одной из них, никогда не была частью магического наследия Торресов. Поэтому тем летом я трижды снимала трубку и говорила трем тренерам, что не приеду. Калифорнийский университет в Санта-Барбаре был последним. Тренер замолчала, а затем сказала: «Если передумаешь, позвони мне».

Я так и не позвонила.

Я убрала предложения в кухонный ящик к меню на вынос и севшим батарейкам, и осталась. Я просидела со своей абуэлой всё самое худшее время, и не жалею об этом. Она поправилась после шести месяцев борьбы и всё еще устраивала свои знаменитые на весь город вечеринки как минимум раз в месяц.

Я жалею лишь о том, что никто даже не спросил, хочу ли этого я. Они просто решили, что младшая из Торресов должна быть той, кто уступит.

Так и вышло.

И я уступила.

Я стала третьим поколением женщин Торрес, оставшихся в городе, построенном на древних лей-линиях — идеальном доме для ведьм, брух, оборотней… где оставалось не так уж много места для тех, кто таковыми не являлся.

Но это было десять лет назад. Другая Селена — более молодая, более глупая Селена, которая думала, что остаться означает нечто благородное, а не трусливое. Но двери в иное будущее уже захлопнулись, независимо от моих оправданий.

Я отмахнулась от этих мыслей, как делала всегда — быстро, пока они не успели осесть в голове — и направилась к закусочной, отпирая боковую дверь, которая едва сдерживала ветер, не говоря уже о целеустремленном злоумышленнике. Но единственное, куда в бухте Полумесяц кто-то «взламывался», — это личные драмы, а никак не заброшенные с виду пляжные ларьки.

Чайки, устроившиеся на поросшей травой крыше, даже не подняли голов. Типично.

Я включила свет, и блендер с жужжанием ожил сам по себе. Это была не магия — просто неисправный тумблер. Внести в список.

На доске меню всё еще красовалось спецпредложение прошлой недели: смузи «Черепашья сила». Он состоял из манго, спирулины и отчаянной надежды на то, что его покупка заставит вас почувствовать себя хорошим человеком, ведь выручка шла нашей местной службе спасения морских животных. Наверное, мне стоило бы его поменять. Но я не стану. Туристам нравилось, когда я была с ними груба. Стокгольмский синдром через чашу с асаи.

Я была на полпути к подготовке стойки с протеиновым порошком, когда Эль Сольдадо приземлился на прилавок с наглостью, уровень которой становился пугающим.

Он был одной из старых чаек — без глаза, со слегка искривленным крылом из-за инцидента с рыболовной леской, которую я помогала перевязывать два лета назад, и с таким гонором, который явно намекал, что за свои тридцать лет он повидал больше, чем большинство людей. Он прилетал к закусочной каждое утро с момента того случая с леской, что, поначалу, казалось мне трогательным, а теперь стало финансово невыгодным. Птица сжирала больше картошки фри, чем любой турист на набережной.

— Могу я тебе помочь? — спросила я.

Он дернул головой, глядя на меня всё тем же немигающим взглядом. Черный глаз, никакого моргания и пугающая наблюдательность.

— Ты не такой милый, как тебе кажется.