Эти слова повисают в воздухе. Я никогда раньше не произносил их вслух – ни при Фостере, ни при Эмми, ни даже самому себе. Но сейчас, сидя в этом кабинете, где я постепенно учился разрушать стены, возведенные вокруг себя, они кажутся правильными.

— Это серьезный шаг, — говорит доктор Рейес.

— Я знаю.

— И каково это? Произнести это вслух?

Я обдумываю вопрос.

— Чертовски страшно. Но еще… — Я ищу нужное слово. — Правильно. Это кажется правильным.

— А сегодняшнее свидание? На что вы надеетесь?

— На этот раз я хочу сделать все по-человечески. Никаких притворств. Никаких договоренностей. Только я и она, и мы попытаемся понять, может ли это быть по-настоящему.

— А вы верите, что может?

Месяц назад я бы ответил отрицательно. Месяц назад я был убежден, что слишком сломлен, слишком испорчен, слишком фундаментально неспособен быть тем, кто ей нужен. Я бы перечислил все причины, почему у меня не может этого быть – мое ОКР, моя тревожность, мои травмы, моя неспособность подпускать к себе людей.

— Я начинаю верить, — говорю я. — Верить, что это может стать реальностью.

Доктор Рейес медленно кивает.

— Это прогресс, Крю. Значительный прогресс.

— Это не ощущается как прогресс. Это ощущается так, словно я собираюсь прыгнуть со скалы в надежде, что внизу окажется вода.

— Именно так и ощущается уязвимость. Вы всю жизнь возводили стены, чтобы защитить себя. Решение опустить их – решение впустить кого-то – требует смелости.

— Или глупости.

— Иногда они выглядят одинаково. — Она откидывается на спинку кресла. — Могу я поделиться одним наблюдением?

— А я мог бы вас остановить?

— Нет. — Еще одна едва заметная улыбка. — Когда вы впервые пришли ко мне, вы находились в режиме выживания. Каждое решение, каждая рутина, каждые отношения – или их отсутствие – были направлены на минимизацию рисков. На то, чтобы обезопасить вас от той боли, которую вы пережили в детстве.

Я киваю. В этом нет ничего нового. И все же неприятно слышать, как она говорит об этом так прямолинейно. Грустный, одинокий мальчик стал грустным, одиноким мужчиной.

— Но безопасность – это не то же самое, что жизнь, — продолжает доктор Рейес. — И, думаю, где-то по пути вы начали это понимать. Дом, который вы построили. Дружба, которую вы поддерживали. А теперь – Эмми. — Она делает паузу. — Вы больше не просто выживаете, Крю. Вы выбираете жизнь. И это дорогого стоит.

Я смотрю на ковер с комком в горле.

— Страх никуда не исчезнет, — произносит доктор Рейес. — Не полностью. У вас все равно будут моменты, когда мозг будет приказывать вам бежать, защищаться, отталкивать людей до того, как они смогут уйти. Но теперь у вас есть инструменты. Стратегии. И, что еще важнее, у вас есть доказательства того, что вы можете справляться со сложными вещами и выходить победителем.

— Доказательства?

— Ваш дом. Ваша карьера. Два года непрерывной терапии. — Она не сводит с меня глаз. — Вы больше не тот человек, который вошел в этот кабинет, Крю. Вы проделали огромную работу. Вы заслужили право желать чего-то.

Желать чего-то – опасно. Эта старая мысль всплывает автоматически, как рефлекс, как шрам, который так до конца и не зажил.

Но, может быть, доктор Рейес права. Возможно, я так долго защищал себя от потерь, что забыл подумать о том, что могу обрести.

— А что, если я все испорчу? — Вопрос звучит тише, чем я планировал.

— Значит, испортите. Сделаете выводы. И попробуете снова. — Она склоняет голову. — Что бы вы сказали той версии себя, которая в восемнадцать лет покинула систему приемных семей? Тому парню, у которого не было никого и ничего?

Я думаю о том пацане. Злом. Испуганном. Убежденном в том, что его в принципе невозможно любить, что внутри него сломано что-то такое, что уже никогда не починить.

— Я бы сказал ему, что дальше будет лучше, — тихо произношу я. — Что когда-нибудь у него будет своя квартира. Работа, в которой он хорош. И люди, которым на него не плевать. — Я с трудом сглатываю. — Я бы сказал ему, что он не так одинок, как ему кажется.

— А что бы вы сказали ему о любви?

Вопрос попадает куда-то в самую глубь.

— Я бы сказал ему… — Мой голос срывается. Я прочищаю горло и пробую снова. — Я бы сказал ему, что он этого заслуживает. Даже если пока сам в это не верит. Даже если ему понадобится тридцать лет, чтобы понять, как ее принять.

Доктор Рейес на мгновение замолкает. Когда она заговаривает, ее голос звучит мягко: — Так почему вы не можете сказать себе это сейчас?

У меня нет ответа.

Или, возможно, он есть, просто я не готов произнести его вслух. Черт, что-то попало в глаз. Я усиленно моргаю и делаю резкий вдох.

— Крю. — Она подается вперед. — Вы всю жизнь верили, что не достойны того, что есть у других людей. Дома. Семьи. Любви. Но убеждения – это не факты. Это просто истории, которые мы рассказываем сами себе, – а истории можно переписать.