Я целую ее снова. На этот раз медленнее. Смакуя. Ее губы мягкие, со вкусом лимонада, который она пила за обедом, и я хочу остаться здесь навсегда.

— Эй, голубки! — доносится с веранды голос Фостера. — Сэйди сдает вам карты, независимо от того, здесь вы или нет!

Эмми роняет голову мне на грудь, смеясь.

— Я убью их обоих.

— Я помогу тебе спрятать тела.

— Договорились.

День тянется мучительно долго.

Мы идем гулять к ручью – все вчетвером, потому что, видимо, нам нельзя оставаться наедине больше тридцати секунд. Я нахожу поводы прикоснуться к Эмми: кладу руку ей на поясницу, когда мы пробираемся по каменистой тропе, поддерживаю за локоть, когда она спотыкается, смахиваю листок с ее волос.

Каждое прикосновение – это искра. Каждое прикосновение заставляет меня желать большего.

К тому времени, как мы возвращаемся в дом, я напряжен до предела.

— Пойду еще наколю дров, — заявляю я.

— Ты уже колол дрова сегодня утром, — замечает Фостер.

— Нам нужно еще.

— У нас хватит на неделю.

— Нам нужно еще.

Эмми ловит мой взгляд, когда я беру топор. То, как она смотрит на меня – наполовину с сочувствием, наполовину с жаром, – совсем не помогает.

Я колю дрова, пока не начинают ныть руки, а рубашка насквозь не пропитывается по́том. Но это ни черта не избавляет от напряжения, свернувшегося внутри.

Ужин проходит еще хуже.

Эмми готовит пасту – что-то с чесноком, помидорами и свежей зеленью, от чего по дому разносится просто невероятный аромат. Она двигается по кухне так, словно это ее место, и я не могу перестать за ней наблюдать. То, как она напевает под нос, помешивая соус. То, как пробует его с деревянной ложки. То, как она наклоняется, чтобы проверить что-то в духовке, и эти джинсы…

— Ты пялишься, — тихо говорит Фостер.

— Я в курсе.

— Это даже как-то жалко.

— Я в курсе и этого.

Он хлопает меня по плечу.

— Держись, приятель.

Мы едим за маленьким столом, сталкиваясь коленями и задевая друг друга локтями. Нога Эмми снова находит мою и больше не отодвигается. Я ем одной рукой, чтобы другую можно было положить на ее бедро, скрытое под столом.

Она ерзает на стуле. Прижимается ногой к моей ладони.

Я делаю очень большой глоток воды.

— Безумно вкусно, — говорит Сэйди. — Эм, ты превзошла саму себя.

— Спасибо. Нашло вдохновение.

Ее взгляд метнулся ко мне. Я снова едва не подавился.

Уборка после ужина – это испытание на выдержку.

Я мою посуду. Эмми вытирает. Каждый раз, когда она тянется мимо меня, чтобы убрать что-то на место, ее тело задевает мое. Каждый раз, когда я передаю ей тарелку, наши пальцы соприкасаются.

— Ты делаешь это специально, — бормочу я.

— Делаю что? — Сама невинность. Даже слишком.

— Сводишь меня с ума.

— Понятия не имею, о чем ты. — Она забирает у меня из рук кастрюлю, ее большой палец скользит по моим костяшкам. — Я просто вытираю посуду.

— Эмми.

— Крю.

Я бросаю взгляд через плечо. Фостер и Сэйди сидят на диване и спорят о том, какой фильм посмотреть. Если я сделаю это быстро…

Я разворачиваю Эмми и целую – быстро и крепко. Она тихо вскрикивает от неожиданности, а затем растворяется в поцелуе, вцепившись влажными руками в мою рубашку.

— Очень незаметно, — шепчет она, когда я отстраняюсь.

— Мне плевать на незаметность.

— Я так и поняла. — Она раскраснелась, дышит тяжело. — Как долго нам еще придется…

— Эй! — кричит Сэйди с дивана. — Мы тут подумали о ночной прогулке. Та тропа, о которой ты упоминал, которая огибает участок? Фостер хочет на нее посмотреть.

— Я хочу? — переспрашивает Фостер, а затем кряхтит, будто кто-то двинул ему локтем. — То есть… да. Хочу. Обожаю ночные прогулки. Очень по-походному.

Мы с Эмми переглядываемся.

— А вам двоим стоит остаться здесь, — продолжает Сэйди, в ее голосе сквозит наигранная невинность. — Кто-то должен следить за огнем. Охранять дом. Убедиться, что не заберутся медведи.

— Здесь нет медведей, — говорю я.

— Лучше перестраховаться. — Она уже на ногах, тащит за собой Фостера. — Нас не будет как минимум час. Развлекайтесь, детишки!

— Очень незаметно, — бормочу я, вторя словам Эмми.

— Не благодарите! — напевает Сэйди, вытаскивая Фостера за дверь.

В доме воцаряется тишина.

Мы с Эмми стоим так, она все еще держит в руке кухонное полотенце, и смотрим друг на друга.

— Ну вот, — говорит она.

— Ну вот.

— Мы одни.

— Одни.

Секунда тишины.

А затем мы бросаемся друг к другу.