Мы устраиваемся в походных креслах вокруг костра, на коленях у нас тарелки с сыром и мясом, в бокалах мерцает вино. Здесь уютно. Легко. Почти как раньше, до того, как все усложнилось.

— Итак, Эмми, — говорит Фостер, поскольку он, по-видимому, перенял у Сэйди роль главного провокатора. — Книга закончена. Что дальше?

— Спать примерно тысячу лет. — Я делаю глоток вина. — Потом, наверное, начну думать о четвертой книге. Мой редактор уже спрашивает.

— Есть идеи, о чем она будет?

— Пока нет. Сначала нужно немного пожить. Набрать нового материала.

— Я слышала, Оклахома отлично подходит для вдохновения, — невинно произносит Сэйди. — Весь этот свежий воздух. Дикая природа. Суровая жизнь в бревенчатом доме.

Я пинаю ее под креслом.

— А что насчет тебя, Крю? — спрашивает Фостер. — Дом готов. Какой следующий проект?

Крю смотрит в огонь, его лицо наполовину освещено пламенем.

— Я не думал об этом.

— Да ладно тебе. Что-то же должно быть. Сарай? Беседка? Что-то…

— Я не знаю, Фостер. — Его голос звучит резче обычного. — Может, я просто… наслажусь им какое-то время. Это позволяется?

Тишина. Костер потрескивает.

— Извини, — бормочет Крю. — Долгая была неделя.

— Не бери в голову, чувак. — Фостер прочищает горло. — Кто хочет маршмэллоу?

Напряжение спадает. Сэйди откуда-то достает пакет маршмэллоу, и следующий час мы проводим, поджаривая их над костром, споря о правильной степени обжарки и делаем все более неаккуратные сэндвичи с шоколадом и крекерами.

Крю постепенно расслабляется. Я вижу, как это происходит – напряжение уходит из его плеч, разглаживается складка между бровей. К тому времени, как мы приступаем ко второй порции, он почти улыбается.

— Это была хорошая идея, — тихо признается он, когда Фостер и Сэйди отвлекаются на спор о том, можно ли заменить маршмеллоу на арахисовую пасту.

— Я иногда ем такое.

— Знаю. — Он смотрит на меня сквозь пламя, и у меня перехватывает дыхание. — Спасибо тебе. За то, что подтолкнула. За… все это.

— Не за что.

Между нами пляшут языки пламени. Над головой мерцают звезды. И на одно прекрасное мгновение кажется, что все может быть хорошо.

Но тут Сэйди демонстративно зевает и заявляет, что идет спать, и момент упущен.

———

Я не могу уснуть.

И дело не в незнакомой постели – матрас на удивление удобный, а Сэйди уже тихо похрапывает рядом со мной. И дело не в звуках леса – сверчки, совы и шелест ветвей на самом деле действуют успокаивающе.

Дело в том, что я знаю: Крю прямо по лестнице, на чердаке.

Я лежу так, кажется, целыми часами, глядя в потолок и прокручивая в голове каждый миг этого вечера. То, как он выглядел, когда колол дрова. Гордость в его голосе во время экскурсии. Блики от костра в его глазах, когда он благодарил меня.

«Когда ты ему расскажешь?»

Не знаю. Не знаю, расскажу ли вообще. Не знаю, сделает ли это все лучше, или хуже, или просто еще сложнее, чем уже есть.

Знаю только одно: я люблю его.

И этот дом – это место, которое он построил своими собственными руками, это нечто постоянное, что он создал из ничего – кажется доказательством того, что Крю способен на гораздо большее, чем сам думает.

Жаль только, что он этого не видит.

В конце концов меня одолевает сон. И мне снятся серые глаза, фланелевые рубашки и будущее, которое может никогда не наступить, что ж.

Это между мной и звездами Оклахомы.

Глава тридцать третья

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ТОЧКА ПЕРЕЛОМА

Крю

— Ну.

Фостер протягивает мне пиво и садится в деревянное кресло рядом с моим. Костер прогорел до углей, Сэйди и Эмми скрылись в доме минут двадцать назад, и ночь стала тихой, если не считать сверчков и редкого уханья совы.

— Ну, — повторяю я.

— Отличный дом.

— Спасибо.

— Отличная ночь.

— Ага.

— И отличная девушка там, внутри, которая явно все еще в тебя влюблена.

Я делаю большой глоток пива.

— Фостер.

— Что? Я просто констатирую факты. Меня этому учили.

— Тебя учили расследовать федеральные преступления, а не мою личную жизнь.

— Твоя личная жизнь – это федеральное преступление. Преступление против самого себя. — Он вытягивает ноги к затухающему костру. — Когда ты ей скажешь?

— Скажу что?

Фостер смотрит на меня. Тем самым взглядом. Взглядом, которым он одаривает меня уже несколько месяцев каждый раз, когда всплывает имя Эмми, каждый раз, когда я ухожу от вопроса, почему я выгляжу так, будто не спал неделями.

— Что ты в нее влюблен.

— Я не…

— Ты построил ей кухню.

— Я построил кухню себе.

— Ты построил кухню с огромным окном над раковиной. Поставил плиту на шесть конфорок, хотя сам по кругу ешь одни и те же четыре блюда. — Он качает головой. — Эта кухня для нее.

Стиснув челюсти, я смотрю на тлеющие угли.

— Неважно, что я чувствую, — говорю я наконец. — Я все закончил. Она живет дальше.