— Похоже на допрос.

— Это не допрос. Это возможность узнать друг друга. Мы живем вместе уже несколько недель, а я до сих пор так много о тебе не знаю.

— Ты знаешь предостаточно.

— Я знаю, что ты проверяешь замки по четыре раза, что ты любишь яичницу-болтунью и что в глубине души питаешь слабость к Мерфи, хоть и притворяешься, что он тебя раздражает. Я не знаю главного.

— Это и есть главное.

— Я о сокровенном, Крю. Давай. Я начну. — Я делаю глоток пива, раздумывая. — Какое твое самое счастливое воспоминание?

Он долго молчит. Я уже собираюсь сказать, что он может пропустить вопрос, когда он наконец заговаривает.

— Выпускной в тренировочном лагере.

— Правда?

— Это был первый раз, когда я довел дело до конца. Первый раз, когда я стал частью чего-то большего, чем я сам. Я чувствовал такую гордость за себя. — Он ковыряет этикетку на бутылке. — Мой сержант-инструктор пожал мне руку и сказал, что гордится мной. До этого мне никто такого не говорил.

От этой картины у меня разрывается сердце: восемнадцатилетний Крю, совсем один в этом мире, отчаянно хочет, чтобы кто-то им гордился, чтобы кто-то признал, как упорно он трудился, чтобы добиться этого.

— Моя очередь, — тихо произношу я.

— Чего ты боишься больше всего?

Я не ожидала, что он так быстро перейдет к серьезным темам.

— Эм. Одиночества, наверное. Остаться одной, когда не для кого готовить, не о ком заботиться. Вся моя семья так привязана друг к другу, мы так близки, и от мысли, что у меня этого не будет… — Я замолкаю и делаю глубокий вдох. — Твой черед. О чем ты никогда никому не рассказывал?

Крю делает большой глоток пива.

— Иногда я разговариваю с Мерфи, когда тебя нет дома. Веду полноценные беседы. Рассказываю ему о своем дне.

Я поджимаю губы, стараясь не улыбнуться.

— Это очаровательно.

— Это жалко.

— Это очаровательно. А Мерфи – отличный слушатель.

— Это так. Абсолютно не осуждающий. — Губы Крю дергаются. — Твоя очередь. Чего бы тебе хотелось, но ты боишься попросить?

Этот вопрос бьет в самое больное место. Я задумываюсь – серьезно задумываюсь.

— Чтобы меня выбрали, — наконец говорю я. — Не просто приняли. Не просто я была удобной. А по-настоящему выбрали, и не кого-то, а именно меня. Со всем моим хаосом, беспорядком и избыточностью. — Я смеюсь, но смех выходит более дрожащим, чем мне хотелось бы. — Это тоже звучит жалко.

— Вовсе нет.

— Какой самый импульсивный поступок ты совершал в своей жизни? — спрашиваю я, уводя наш разговор от этой тяжести в груди.

— Добавил пункт о девушке, пока ты сидела в моей гостиной.

Он даже рассмеялся.

— И это было импульсивно? Это был документ на семнадцать страниц с цветовыми закладками!

— Добавление самого пункта было импульсивным. Остальной документ был готов заранее.

Теперь смеюсь я, смеюсь по-настоящему, а Крю улыбается – той редкой, мягкой улыбкой, которая преображает все его лицо, – и я думаю, что так могло бы быть. Так могло бы быть у нас.

Если бы это было по-настоящему.

Мы еще час обмениваемся вопросами. Глупыми: любимый фильм (он выбирает «Крепкий орешек», что неудивительно), худшее свидание в жизни (у меня было с парнем, который привел с собой мать), самый неловкий момент (у него – когда он случайно толкнул не того человека во время тренировки). Серьезными: о чем больше всего жалеешь, что бы ты в себе изменил, какой бы ты хотел видеть свою жизнь через десять лет.

К тому времени, как звенит таймер духовки, мне кажется, что я его знаю. По-настоящему знаю. Парня, скрывающегося за всеми этими стенами, правилами и защитными механизмами.

И он мне нравится. Видит Бог, он мне очень нравится.

———

Ужин проходит идеально.

Стейки получаются настолько нежными, что тают во рту, фокачча – золотистой и воздушной, шоколадное суфле – горячим и насыщенным. Крю ест так, словно в его жизни никогда не было домашней еды – и я с грустью осознаю, что, скорее всего, так оно и есть. Во всяком случае, не такой. Не приготовленной с любовью и вниманием кем-то, кто хотел его накормить. Хотел убедиться, что он чувствует заботу и тепло.

— Это невероятно, — произносит он с набитым фокаччей ртом.

— Правда?

— Это самое вкусное, что я когда-либо ел.

— Ты говоришь так только потому, что сам помогал готовить.

— Я говорю так, потому что это правда. — Он смотрит на меня через стол, и от чего-то в его взгляде у меня перехватывает дыхание. — Спасибо, Эмми.

— За что?

— За это. За… — Крю неопределенно взмахивает рукой. — За все это.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто улыбаюсь и краду немного его картофельного пюре.