— Невозможно. — Она выразительно жестикулирует. — В мире сейчас наблюдается острая нехватка объятий – настоящая эпидемия. Мои подруги постоянно на это жалуются. Все они встречаются с парнями, которые хотят секса, но не могут просто подержать их в объятиях на диване хотя бы десять минут. И ты не можешь попросить о лишних объятиях, чтобы не показаться нуждающейся, прилипчивой или типа того.

Я пытаюсь осмыслить это.

— То есть… женщины хотят обниматься, но не могут об этом попросить?

— Именно. Это целая проблема.

— Звучит контрпродуктивно.

— Добро пожаловать в мир гетеросексуальных знакомств. — Она вскидывает руки. — Но с этим соглашением все равно все ненастоящее. Никаких чувств, никаких неловкостей, просто… договор. Я с таким же успехом могу извлечь из этого какую-то пользу.

Я все еще мысленно на несколько шагов позади.

— Но почему ты вообще этого хочешь? В чем привлекательность?

Эмми смотрит на меня так, будто я спросил, почему людям нравится дышать.

— Ты серьезно?

— Я пытаюсь понять.

— Это… — Она замолкаю, подбирая слова. — Ладно, тебе когда-нибудь было по-настоящему холодно? Так, что пробирает до костей, а потом ты забираешься под теплое одеяло и все просто… успокаивается?

— Думаю, да.

— Это то же самое, только лучше. Человеческие прикосновения успокаивают. Этому есть научное объяснение: выброс окситоцина, снижение уровня кортизола и все такое. — Она склоняет голову набок. — Воспринимай это как… человеческий «Ксанакс».

Человеческий «Ксанакс»?

Я вспоминаю свой ограниченный опыт объятий: волосы лезут в лицо, не знаешь, куда деть руки, неизбежная неловкая эрекция, когда тело начинает бесконтрольно реагировать. И удушающее ощущение, что на тебя давят чьи-то ожидания.

— Я не понимаю, — признаюсь я, качая головой.

— Крю. — Эмми встает и подходит ко мне, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Когда тебя в последний раз кто-то обнимал? В смысле, по-настоящему обнимал?

Я молчу, мозг подвисает, не находя ответа.

— Ладно, когда к тебе в последний раз вообще кто-то прикасался? Не рукопожатие, не случайность, а настоящий, намеренный контакт.

— Я иногда спаррингую с Фостером. Тренировки…

— Нет. — Она качает головой. — Не это. Я имею в виду прикосновения просто так, чтобы сделать… приятно. Нежно. Без скрытых мотивов, без боевой подготовки, без… — Она неопределенно машет рукой. — Просто человеческий контакт. Потому что им этого хотелось. Потому что это было приятно.

В памяти всплывает образ женщины, с которой я познакомился около восьми месяцев назад. Блондинка. Аманда? Андреа? Она сделала мне минет в моей гостиной после ничем не примечательного первого свидания, а через пятнадцать минут я вызвал ей такси. Это считается?

Вероятно, Эмми имеет в виду не это.

— У тебя странное выражение лица. — Она прищуривается, глядя на меня. — О чем ты только что подумал?

— Ни о чем.

— О боже. — Она морщит нос. — Фу. Мерзость. Я имела в виду без сексуального подтекста, Крю. Например, объятие. Настоящее. Когда кто-то перебирает твои волосы. Держит тебя за руку просто так.

Я открываю рот. Закрываю.

Тишина затягивается между нами.

— Не помню, — наконец признаюсь я.

В выражении ее лица что-то появляется. Не жалость – жалости я бы не вынес, – а что-то более мягкое, более печальное.

— Это… — Эмми качает головой. — Это неправильно. Людям нужны прикосновения. Нельзя просто годами обходиться без тактильного контакта и ожидать, что твой мозг будет функционировать нормально.

— Мой мозг нормально функционирует.

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты составил семнадцатистраничный договор о совместной аренде с цветными вкладками.

— Вкладки распределены по темам, а не по цветам.

— Это не имеет значения. — Она подходит ближе, и я борюсь с желанием отступить. — Ты страдаешь от тактильного голода. Это реальная проблема. Но ничего страшного; мы можем это исправить. — Эмми говорит это с абсолютной уверенностью и бодрыми нотками в голосе. — Я отлично обнимаюсь. Спроси кого угодно.

— Я не собираюсь никого расспрашивать о твоих способностях обниматься.

— Ты многое теряешь. — Она стучит по блокноту. — Ну так что? Мы договорились или нет?

Я потею – в буквальном смысле покрываюсь по́том – от одной мысли о том, чтобы сидеть на диване и позволять кому-то быть близко ко мне. Добровольно. Намеренно. И не кому-то… а Эмми… с ее мягкими изгибами и добрыми глазами. Я обезвреживал бомбы с куда более твердыми руками.

Это абсурд. Но мне нужно, чтобы этот уговор работал, а она не уступает ни на шаг.

— Десять минут, — слышу я собственный голос. — Раз в неделю. На диване. В одежде.

— В одежде? — Она смеется, опешив. — Разумеется, в одежде. Я не говорила про объятия голыми. Что за договоренность, по-твоему, мы тут обсуждаем?

Мое лицо вспыхивает.

— Я просто уточнял…

— Крю Дженсен, ты думал, я требую сеансов объятий нагишом? — Ее губы вздрагивают в улыбке.

— Я был педантичен.