Но теперь в голосе Белецкой прозвучало что-то другое. Слишком ровное для истерики. Слишком точное для обычной материнской ненависти.

Анна тряхнула головой, избавляясь от наваждения.

Дойдя до дома, поднялась на лифте, достала из сумки ключи. Замок щелкнул, дверь открылась.

Свет с лестничной клетки упал на паркет, на коврик, на край вешалки. Анна шагнула в прихожую и закрыла за собой дверь.

Секунду постояла в темноте. Потом включила свет. Сняла пальто, аккуратно повесила на плечики, поправила воротник.

Закрыла дверцу шкафа. Поставила сумку на тумбу, рядом положила телефон.

Она действовала точно и последовательно – не потому, что думала о порядке, а потому что порядок оставался единственной гарантией того, что она не провалится туда, куда ее толкнула Белецкая.

Пальто, телефон, дверца шкафа – за это можно было держаться, пока внутри поднималось то, к чему она не прикасалась годами.

Анна прошла в ванную. Открыла кран, намылила руки. Тщательно смыла пену, взяла полотенце. Пошевелила пальцами, чувствуя, как в них возвращается жизнь.

Взгляд упал на запотевшее зеркало, где проступало ее отражение. На щеке еще краснел след от пощечины – припухший, неровный, расплывавшийся к виску.

Болело не лицо. Лицо пройдет, след побледнеет. Пощечина Белецкой пробила стену, которой Анна отгородилась от боли и того июня, когда погиб Валя.

Стена оказалась тоньше, чем ей казалось.

Стерхова отвернулась от зеркала и прошла на кухню. Включила чайник, достала кружку, положила пакетик чая.

За окном давно стемнело. Фонарный свет лег на столешницу желтым квадратом. Соседи за стеной смеялись, двигали стулья, звякали посудой. Там продолжался обычный семейный вечер.

«Ты научилась с этим жить?»

Теперь Анна знала ответ на вопрос Белецкой: она научилась не умирать. Не проваливаться снова и снова в ту ночь и в то страшное утро. Научилась не произносить его имени: Валя. Валька. Не вспоминать, как он говорил и смеялся, запрокинув голову.

Ей было проще разбирать чужие дела, чем дело Вали – нераскрытое, не названное преступлением. В нем не было состава, чтобы предъявить правосудию. Не было подозреваемых, которым можно задать вопросы. Не было версии, за которую можно зацепиться не памятью, а законом.

Был только Валя. Речная вода. И боль, которую она не забыла.

Чайник вскипел, щелкнул и выключился, но Анна не двинулась с места. Сидела, сжимая пустую кружку, и смотрела в оконную темень.

Потом поднялась, включила свет и принесла картонную коробку. Поставила ее на кухонный стол. Картон пожелтел, углы обтрепались, крышка держалась на честном слове и старом скотче.

Стерхова знала, с чего начать. Не с обвинений и не с жалости к себе. Не с той версии, которую когда-то озвучили взрослые. Ей предстояло вернуться в то лето не затем, чтобы вновь его пережить. А чтобы отделить то, что она запомнила, от того, что ей потом навязали.

Анна достала из сумки блокнот и ручку. В этот момент раздался звонок. Она поднесла телефон к уху, не посмотрев на экран.

– Аня, я видела тебя из окна. – Голос матери звучал без вопроса. Она просто констатировала факт. – Почему не зашла?

Стерхова выровняла голос, как делала это на допросах: без нажима, без лишней мягкости.

– Я встретила Белецкую.

На том конце стало тихо. Мать задышала мельче, будто боялась выдать свою реакцию.

– Значит, вернулась…

– Я не видела ее с того самого дня, – сказала Анна.

– Вы говорили?

– Да.

– Она тебя спрашивала?

– О чем?

Мать молчала.

Стерхова знала, что означало это молчание: мать сидела у окна, держала телефон у щеки и смотрела во двор. Кофе давно остыл. Вопросы, которые она приготовила, остались незаданными.

– Надеюсь, что ты в порядке, – сказала мать. Голос был глухим. Так она говорила перед тем, как заплакать.

– Я в порядке, – ответила Анна.

Мать коротко вздохнула, будто хотела возразить, но передумала.

– Завтра придешь?

Анна посмотрела на блокнот. На свою фамилию в верхнем углу, больше похожую на служебную отметку, чем на часть ее жизни.

– Приду.

Мать помолчала еще несколько секунд. Потом коротко бросила:

– Жду.

И отключилась.

Стерхова положила телефон на стол экраном вверх. Посмотрела в черное стекло, где отражались лампа, стены и ее лицо – плоское, бледное, неподвижное.

«Значит, вернулась…»

Она повторила про себя эту фразу. Не удивление, не вопрос. Сразу вывод.

Анна придвинула коробку и сняла с нее крышку. Внутри лежали фотографии и вещи из прошлого. Старый конверт, газетная вырезка, сложенная вдвое записка на тетрадном листе в клетку. Красная лента. Та самая, с ярмарки, которой Валя связал их руки, когда им было по семнадцать.

Все, что было в коробке, Анна разложила на столе. Фотографии – в левую стопку. Записку, вырезку и конверты – в правую. Ленту положила в сумку.