Чтобы избежать просадок в дальнейшем, Тихоновский решил восстанавливать наш местный завод «Анна-сталь». «Аннушка» — домна, за температурой которой Володя теперь следит круглосуточно, потому что любой ее спад — это потеря нескольких миллиардов.

А тогда… пять лет назад…

Боже, в него стреляли постоянно.

Это был ад.

Я и сама однажды была с ним в машине.

Крупные игроки пытались его сломать, чтобы заставить изменить решение по восстановлению завода. Они хотели, чтобы Тихоновский оставил Сибирь. Предлагали ему кучу разных отходов — Башкирию, центральный федеральный округ, но Володя был одержим. И вариант потерять жизнь — его не страшил. В отличие от меня.

Суворов его тогда не поддержал. Настаивал на завершении реконструкции, приезжал, махал руками, манипулировал. Володя всегда находил что ему сказать, чтобы дядька успокоился и отстал.

Может быть, это тоже было сказано с этой целью?

Все равно обидно…

Ближе к полуночи не выдерживаю. Логические звенья выстаиваются в цепочку. Самым мудрым будет не принимать эти слова на свой счет и сделать вид, что я их не слышала.

Долго ворочаюсь, но потом решаюсь.

Подцепив с вешалки длинную кофту тонкой вязки, накидываю на сорочку и быстро спускаюсь. Обогнув лестницу, прохожу коридор и открываю дверь в техническую часть дома.

На пороге гаража запахиваю полы поплотнее и складываю руки на груди. Тихоновский сидит на корточках и в профиль. Локти упираются в колени. Прямо перед ним на разложенном брезенте лежат запчасти разного размера, которые Володя пристально изучает, не замечая меня.

— Как твой «Вихрь»? — даю о себе знать.

Володя медленно поворачивает голову.

Так, будто давно знает, что я слежу.

— «Вихрь» — говно.

— Возможно, потому, что вы с ним одного года выпуска?

— Возможно. — усмехается.

— Я не к тому, что ты тоже…

— Я понял, Жень. — кивает и снова рассматривает детали.

Берет одну из них и вертит в руке.

Советский лодочный мотор «Вихрь-30» — точная копия того, что когда-то был у родного брата Володи — Славы.

Собирать запчасти по всей стране — что-то вроде хобби, хотя тут же в гараже стоят две лодки с новыми японскими двигателями.

— Ты же не будешь выходить на этом на Талань, когда соберешь? — спрашиваю осторожно.

— Естественно буду.

Ну конечно…

— Вов…

— Но бояться нечего. Бояться надо вот этой херни. Ты живой, пока она в строю. — кивает на новомодные лодки в чехлах, поднимается и вытирает руки салфеткой. — В тайге сервисов нет, Жень. Мотор надо знать, чтобы хоть под дождем, разобрал его на коленке, починил и дальше поехал.

Он останавливается у шкафа с инструментами, сосредоточенно моет руки под краном и снова поворачивается ко мне.

Хмурым взглядом осматривает мой наряд, задерживаясь на босых ногах.

— Лучше иди в дом. Застудишься.

— Голодный?

— Губернаторскими харчами сыт. Иди в дом. — гремит чем-то металлическим.

— Вов… — я повышаю голос, чтобы он услышал. — Мм… Поцелуй меня. — опускаю голову набок и задеваю макушкой косяк.

Наши взгляды наконец-то сталкиваются.

Лампы в гараже такие яркие, что я вижу все. Как блестящими всполохами загораются серые глаза и как сужаются зрачки, пока Тихоновский преодолевает три метра, что нас разделяют.

Мои узкие ладони криво скользят по твердой груди, а его — широкие и сильные — нырнув под полы кофты, уверенно ложатся на мою талию.

Время замирает.

Здесь, в тишине.

Я разглядываю широкий подбородок, кончиками пальцев касаюсь шеи над воротом спецовки и пригибаюсь, когда мужские губы впечатываются в мои.

Поцелуй длится буквально три-четыре секунды, но в моем понимании растягивается на минуты или даже часы.

Вера Суворова, как и все ее проблемы, остается где-то там. За границей наших чувств.

Я как следует затягиваюсь воздухом и осторожно углубляю поцелуй.

— Женька, — Володя сжимает мои ягодицы. — Давай хоть зубы почищу.

— Не-а, — мотаю головой.

Удивительно, но ничего неприятного не чувствую. Мои ноги отрываются от пола, кофта спадает. Подол сорочки задирается под напором мужских рук.

Вжимаясь в сильное тело, я чувствую ветер на коже. Конечно же, все двери закрыты. Никакого сквозняка быть не может. А значит… это ветер перемен?

— Женька, — обхватив шею, трется носом о мою скулу.

— М?

— Роди мне ребенка.

— Я… — поднимаю глаза, часто дышу и фиксирую колючее лицо. Большими пальцами разглаживаю глубокие заломы на смуглой коже и смотрю на него ошалело.

— Ну что — ты? — хрипит.

— Я… Я… — теперь задыхаюсь.

— Женька моя… — Тихоновский перемещает ладони на мои бедра.

Отличный момент для важного разговора.

Я приближаюсь и, не выдержав пронизывающе честного взгляда серых глаз, съезжаю.

— В отдел ценообразования я твою Веру не возьму. — ровным тоном произношу.