А Тихоновский молча опрокидывает стопку в себя, закусывает строганиной с зеленым луком, а потом смотрит на Запату.

Скалясь и обнажая ряд белоснежных зубов, абсолютно серьезным, недружелюбным тоном произносит:

— Женю не отдам. А забирать будут — загрызу…

Глава 3.2. Евгения

— Гондон, блядь, штопанный… — почти беззвучно цедит Тихоновский по пути на взлетную площадку, располагающуюся прямо здесь в резиденции.

Не доходя двадцать метров до Степы, хватает меня за руку и ведет за собой.

Я предусмотрительно молчу.

Во-первых, Володя горячий, будто пятая и главная коксовая батарея. В конфликте дымит, злится, но быстроотходчивый и сам по себе человек хороший.

Во-вторых, мы еще на территории губернатора. Здесь даже у ветра есть уши. Поговорим в полете по Интеркому.

Упершись о крепкий локоть, забираюсь в салон и кутаюсь в пальто.

Стеклов садится рядом с пилотом и смотрит прямо перед собой. Чувствуется, что после тычка со стороны начальства о зарплате, затаил на меня обиду.

Взлетаем.

— Запата, блядь.

— Думаешь, Юрий Григорьевич специально? — спрашиваю ровным тоном.

— Конечно. Спецом мне про Михалыча ляпнул. Чтобы показать свою осведомленность. В курсе он и про наш договор на доверии, и что дядьку подвести не могу. Забрать у него первую батарею — что в ногу выстрелить. И себе в том числе. Специально нас лбами сталкивает.

— Но откуда он узнал?

— Видимо это я выяснять должен. — тянется к Интеркому и подключает связь на четверых. — Игорь.

— Да, Владимир Андреевич.

— Ищи информатора. Неделя тебя. Максимум дней десять. Не найдешь — заявление на стол и обратно в Москву. Я тебя у Никонова выписал как первоклассного спеца. Видимо ошибся старый ФСБшник, раз настаивал на твоей кандидатуре.

— Понял, Владимир Андреевич. — поглядывает назад.

— Да. И еще: ты на Евгению Елисеевну косо не смотри. Увижу или почувствую снова, как ты ебало свое корчишь — тогда уж не серчай. Прощаться будем в этот же момент.

Я снова это чувствую.

Прилив краски к лицу и одновременно несколько чувств. Стыд и страх, восторг и гордость. Тихоновский так всегда защищает. Неуклюже и грубовато, как медведь, но мне — девчонке, выросшей в интернате, привыкшей к буллингу со стороны старших и той, за кого никогда и никто не заступался, в такие моменты очень приятно.

Встретившись в зеркале взглядами со Степой, поворачиваюсь и смотрю на Тихоновского нежно и снисходительно, пока он нажимает на кнопку Интеркома и стягивает с головы галстук.

В гарнитуре мы снова только вдвоем. Мотор шумит вибрирует так, что распознать слова без нее невозможно.

— Ну, теперь он точно меня полюбит, Володя. — тянусь к его руке и сжимаю запястье.

Домой ведь летим. Уже можно.

— Любить тебя буду я. — он смотрит вниз. В бездонную, зеленую бездну Тайги. — А Стеклов должен тебя уважать и бояться. Для этого, Тальяночка, любовь не нужна.

Я смущаюсь.

До сих пор помню, как впервые пришла в его кабинет и гордо назвала себя Тальянкой.

— Давай лучше подумаем, зачем Запате ваш конфликт с Суворовым? — вспоминаю.

— Не знаю… — ворчит.

— И не действует ли банк в интересах губернатора? Как будто бы они поддерживают одно и тоже.

— Не знаю, Женька… — повторяет. — Давай об этом уже завтра…

— Ну, хорошо. — я улыбаюсь.

Говорит о работе — безопасно. В этот момент я совсем не вспоминаю услышанные сегодня слова. Правда, вы полете тоже не до этого. Решаю поработать и не замечаю, как мы садимся возле дома.

Пока Тихоновский выходит и отзывает Игоря в сторону, чтобы датиь указания, я впихиваю в ладонь Степы пару банкнот.

— Отдай моим, — шепотом прошу.

— Хорошо, Жень. Что сказать им? Когда приедешь?

— Постараюсь вырваться на следующей неделе. Хотя бы на денек.

— Женя, идешь? — возвращается в салон Володя и смотрит на Степана долгим, испытывающим терпение взглядом.

— До завтра, Владимир Андреевич.

— До завтра, Степа.

Попрощавшись, мы заходим в дом.

Мой любимый момент — когда в нем загораются все лампочки.

У Володи тоже, можно сказать, резиденция.

Ничуть не хуже губернаторской, как по мне — гораздо лучше и выполнена с большим вкусом. Прямо на берегу Талани, напротив красивого утеса, располагается огромный дом цвета темного кофе, построенный из клееного бруса и камня.

Сердцем дома является зал с семиметровыми потолками, камином с мой рост и шикарным видом на реку из панорамного окна.

Но больше всего я люблю кухню — за русскую печь. Именно этот вкус блюд возвращает меня в детство. Именно этот аромат так точно действует на мозг, воскресая все забытое и старое.

— Кстати, совсем замотался. — говорит Володя, когда мы, поднявшись по лестнице, оказываемся в спальне. Здесь прохладно и бесконечно тихо. Если прислушаться, можно услышать как течет река. — Прости, что говорю об этом дома. Завтра к тебе подойдет Вера Суворова.