— Возьми еще папайю. Дядя Юра на днях нового повара выписал. Японца с мишленовским опытом. Он нам тут такие сочетания классные делает. Мы все по-хорошему охреневаем.

— У Владимира Андреевича аллергия на все экзотическое. — холодно произношу.

— А… он ведь у тебя на охоте и рыбалке двинутый? Типа такой сибиряк. Мне рассказывали…

— У меня?

— Да все знают, что вы вместе живете.

— Мы не афишируем.

— Но и не скрываете же.

Сплетни я презираю, поэтому молча добавляю к строганине аппетитный черный хлеб, вяленое мясо, скорее всего лосятину, и что-то вроде аджики. Распределяю все красиво, а затем, подумав, в последний момент кладу в центр тарелки парочку перышек зеленого лука.

Когда разворачиваюсь, Ларионова уходит из столовой со мной.

Ее длинные джинсы-трубы с неприятным звуком шкрябают по полу.

— Нет. Правда, Женька. — догоняет. — Прическа — огонь. Каре — это прям твое. Всегда сказать хотела. У тебя московский стилист или наш таланский? Хочу к нему сходить.

— Из Анногорска.

— Вот это да. В вашей деревне не только «Семерочки» для работяг, что-то приличное есть? А цвет? Просто тоже очень классный. Вроде черный, а волосы блестят.

— Я не крашусь.

— Вау. И никогда не красилась?

— Только однажды… — добавляю шаг.

Воспоминания уносят меня на двадцать лет назад, в комнату девочек Анногорского школы-интерната. В Тальянке ведь нет ни образования, ни медицины. Там и лавка-то с продуктами — раз в неделю.

С лет восьми всех здоровых детей отправляют учиться в город. Домой ездишь только на выходные и то по зимнику.Осенью и весной ждешь каникул.

Помню, в десять лет у меня были шикарные волосы до поясницы. Густые, смоляного цвета с особенным блестящим отливом. Потом их обрезали из-за вспышки педикулеза, а я еще долго переживала, потому что именно на моей голове проклятые вши были особенно видны.

В тринадцать ничего лучше не придумала, как перекраситься в блондинку, чтобы не комплексовать. Правда, проходила так недолго. Не мое.

Самое удивительное — волосы с тех пор не растут. Чуть ниже плеч опускаются и становятся ломкими, будто солома. Слабые, наверно.

Запата принимает Тихоновского в малом зале, не менее торжественном, чем большой. Дубовая мебель, вензели везде, до чего дотянулись, паркет на полу. Встреча не официальная, можно даже сказать — «дружеская». Хотя, конечно, никакие они не друзья и никогда ими не были. Слишком разные у них интересы, но Володя губернатору нужен гораздо больше, чем власть — комбинату. Жаль, что эту истину не все понимают.

Даже те, кто находится в зале.

А людей здесь много.

Все по стенкам стоят.

С нашей стороны только Стеклов. Остальные — губернаторские. Помощники, советники, горничные.

Юрий Григорьевич — двухметровый, широкоплечий, пятидесятилетний мужчина. Как по мне, очень уж суетливый, но главный минус в том, что слишком любит нововведения. Политика — как и женщина, не должна быть суетливой и эмоциональной. Плавность принятия решений — вот приоритет.

По гороскопу я весы. Наверное, это многое объясняет.

— Вот, поешь. — тихо говорю.

Я ставлю тарелку к стопке и кулеру для льда, который уже растаял.

Опускаюсь рядом. На стул, обитый китайским шелком.

— Спасибо, Жень. — Володя благодарит, но, заметив лук, переводит многозначительный взгляд на мое лицо.

Смотрит вопросительно и — я-то знаю — иронично. Запах свежего лука я с детства не люблю, поэтому между нами действует шуточная договоренность, что он его ест только на охоте с друзьями-егерями или дома, но после ко мне не подходит.

Я опускаю глаза, снова вспоминаю его обидные слова.

Может, мне просто показалось?

— А ты что же, Евгения Елисеевна, к нам не присоединишься? — басовито спрашивает Юрий Григорьевич. — Могу приказать, приготовят любой ужин. Что любишь? Пельмени есть с медвежатиной, или рыбу. Не стесняйся, говори.

— Спасибо, Юрий Григорьевич, но я не ужинаю.

— Какая у тебя пиарщица, Володя, серьезная. Не то что моя, Шурка — племянница. Вы ведь с ней вместе учились? У нас в Таланском?

— Да, вместе.

— Вот одолела сестра моя — возьми к себе, да возьми. Я думаю ладно, выборы скоро. Может, подскажет чего.

— Своим надо помогать, — замечаю нейтрально.

— А отчет-то? — открывает папку. — Ты делала?

Володя еле заметно мне кивает.

— Мой отдел… — отвечаю уклончиво, но прямо.

— Хорошая работа, Женя. — Губернатор обращается более лично. — Ты молодец.

— Спасибо.

— Ну что, друг? — теперь хитро смотрит на Тихоновского и кивает рядом стоящему помощнику, чтобы разлил водку. — Отдашь мне Хабарову в штаб? За первую коксовую батарею. Так уж и быть… Отстою как-нибудь это дымящее дерьмо Михалыча перед Москвой. Пусть старик работает в своей Кедровке до самой смерти.

Я открыто улыбаюсь.

Нельзя не улыбаться — шутка же. Губернатор так шутит.