Я обнимаю его, пока он спит, думая обо всем, что он мне рассказал. Конечно, это всего лишь ребенок, рассказывающий о своем ярком сне. Должно быть. С другой стороны… У меня три дочери? В конце концов, я могла бы это понять. Я думаю о маленькой Анне, его будущей «паре». Я не знаю, что и думать. Я бы хотела, чтобы Золай был здесь, чтобы я могла рассказать ему об этом, и он посмеялся бы над этим вместе со мной. Хотя это всего лишь сон, я все равно прижимаю Аналая чуть крепче, пока он спит.

Он еще слишком мал, чтобы я могла думать о том, чтобы отдать его кому-то другому, даже если это Анна с двумя желтыми косичками и маленьким круглым животиком. Я пока не готова расстаться со своим малышом. Мне кажется, что я прижимаю Аналая к себе на несколько часов, и по мере того, как я это делаю, спокойствие, которое дарила мне Мэйлак, улетучивается, и я остаюсь наедине со своими мыслями.

Я думаю о Золайе и о том, беспокоится ли он обо мне. Не забывает ли он о том, что нужно есть как можно больше, потому что он отвлекается, желая все успеть, и забывает позаботиться о себе. Чинит ли ему кто-нибудь ботинки… и если это так, то мне нужно выцарапать ей глаза. Я знаю, что он никогда не посмотрит на другую женщину.

Но это не значит, что она не может смотреть на него. И мой Золай красивый. У него красивые длинные черные волосы, которые он заплетает в небрежную косу, длинные рога и сильные, резкие черты лица. Когда он улыбается, у меня захватывает дух.

Что я буду делать, если он не вернется в ближайшее время?

Что, если я рожу этого ребенка, пока его не будет?

Боже, что, если он не вернется еще полгода? Что, если Вероника и Аштар решат какое-то время не навещать нас? Мелкие тревоги начинают накапливаться, пока у меня не сжимается грудь и не начинают покалывать пальцы.

Затем глупые тревоги наваливаются на другие.

Что, если Аналай прав, и он найдет отклик у Анны, и это произойдет быстрее, чем кто-либо думает, и тогда у меня никого не останется? Что, если я останусь одна навсегда? Что, если Золай встретит другую женщину и поймет, что от его второй половинки слишком много хлопот, потому что она все время плачет, страдает от беспокойства и нуждается в постоянном утешении?

Что, если, пока его не будет, он поймет, что не любит меня так, как я люблю его?

Глупые-преглупые слезы снова текут по щекам, и, прежде чем я успеваю разрыдаться прямо на своего спящего сына, я высвобождаюсь из его объятий и выбираюсь из постели. Я снова укрываю его одеялом и стараюсь не улыбаться, когда он засовывает большой палец в рот. Я знаю, он слишком взрослый, чтобы так спать, но у меня не хватает духу вырвать это у него изо рта. Пока он еще мой малыш.

Я, однако, в полном замешательстве. Я ставлю чай на огонь — он еще теплый — и выпиваю его залпом как можно быстрее. В нем есть успокаивающий элемент, и сегодня вечером я могу выпить столько, сколько смогу. Я прикрываю огонь, положив одну руку на живот, а затем закутываюсь в свои меха и смотрю в потолок, стараясь не заплакать.

Золай. Мой Золай. Я скучаю по нему так сильно, что это ощущается как физическая боль. Я знаю, если бы он был здесь, он помог бы мне успокоиться, как всегда. Он держал бы меня за руки и заставил говорить о моих страхах. Убедил бы меня, что все в порядке, и обнимал бы меня, пока худшее не пройдет. Когда он рядом, это всегда помогает. Может быть, это нежное прикосновение его губ к моим расслабляет мой мозг, но с его уходом все мои тревоги словно вернулись.

Я смотрю на спящего Аналая. Он хотел рассказать мне о том, как мы с его папой познакомились.

Я не могу говорить о Золайе в тяжелые тревожные дни, потому что это причиняет слишком сильную боль. Но, может быть, мысли о нем помогут. Поэтому я закрываю глаза и представляю его лицо, пытаясь вспомнить, как я увидела его в первый раз…

Глава 2

АРИАНА

Восемь лет назад…

— Ты чувствуешь это?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на женщину, сидящую рядом со мной на снегу. Ее глаза — теперь ярко-голубые — широко раскрыты, и она прижимает руку к груди.

— Я почти уверена, что чувствую, как моя шевелится, — говорит она и с трудом сглатывает. — Это так отвратительно.

Эта мысль приводит меня в ужас. Я прикладываю руку к груди, но ничего не чувствую. Могло быть и хуже. Что, если у меня что-то не в порядке? От этой мысли мое тело ноет, и мне приходится прикусить нижнюю губу, чтобы не разрыдаться вслух. Я уже достаточно выплакалась за последний день или около того, до такой степени, что другие «пленники» начинают коситься на меня.

Я ничего не могу с собой поделать. Кажется, я просто не могу перестать плакать.