Да, он вел себя как последняя сволочь, но он не всегда был таким. Не всегда. Иногда он реально меня спасал, например, в тот день, когда привез меня в приемный покой с переломанными ребрами и рукой. Мне тогда было двенадцать. Я до сих пор помнила глухую боль в его голосе, когда он требовал от полиции поехать и арестовать его собственную жену. Потому что он понимал: если они её не закроют, она меня в итоге просто прибьет. Мать была психически больной, сейчас-то я это прекрасно понимала. Но тогда всё, что я знала — это то, что отец спасает меня и одновременно предает мою мать. Я любила его и ненавидела.

И до сих пор люблю и ненавижу.

Из-за комка в горле говорить было очень трудно.

— Я не могу, — выдавила я, и мой голос сорвался на хриплый шепот. — Пап. Я… не думаю, что мне разрешат внести за тебя залог, — соврала я. — К тому же у меня больше не осталось денег, помнишь?

Он молчал так долго, что я подумала, будто он бросил трубку. Только гул чужих голосов на заднем плане подсказывал, что он всё еще на проводе.

— Ладно, детка, — произнес он наконец. — Я понял.

— Прости, пап, — прохрипела я, едва сдерживая слезы.

После этого связь оборвалась — он повесил трубку.

Я просидела так еще несколько минут, обхватив голову руками, а затем набрала номер тюрьмы и попросила заблокировать мой номер для звонков от заключенных. Рано или поздно он всё равно выйдет, но я помогать не собираюсь. И выслушивать подобные звонки у меня больше не было сил.

«Ну что, вперед», — тупо подумала я про себя. — «Я больше не жертва».

Глава 20

Я потихоньку начинала понимать, что у Деррела есть какое-то шестое чувство: он всегда точно знал, что нужно сказать, чтобы человеку стало легче. Даже если порой этим «чем-то» было абсолютное, блядь, молчание. Он никогда не лез с дежурным: «Я рядом, если захочешь выговориться» — фразой, которая обычно бесит еще сильнее, чем если бы человек просто не совал свой нос. И это вечное «если что-то понадобится — только скажи» — тоже полнейшая чушь собачья. Все вокруг постоянно это талдычат, но вы хоть раз видели, чтобы кто-то реально набрал советчика и выдал: «Слушай, помнишь, ты говорил обращаться, если что надо? Так вот, меня тут привалило конкретно. Приедь, пожалуйста, отпидорь мне кухню. Если дома будет чисто, мне покажется, что я хоть немного справляюсь с этой жизнью». Никто и никогда так не скажет, потому что тогда тебя сразу посчитают беспомощным, неполноценным придурком.

Куда круче было бы, если бы человек, вместо того чтобы изрыгать эту бесполезную банальщину про «только попроси», просто, сука, приехал к тебе домой и молча вымыл эту гребаную кухню без лишних вопросов. Пришел и сказал: «Так, займись мелким, поработай или просто иди поспи на хрен. А когда проснешься, у тебя будет чистая кухня. И нет, ты мне ни хера не должна. Когда-нибудь и я окажусь в такой жопе, заметано?».

И вот именно такую херню Деррел проворачивал постоянно. Он никогда ни словом, ни намеком не обмолвился о ситуации с моим отцом, хотя был слишком глубоко вшит в местную сеть сплетен, чтобы оставаться не в курсе. Он не допытывался, почему я сегодня такая притихшая, и это принесло мне такое облегчение, которое я даже выразить, блядь, не могу. И нет, он не приехал ко мне драить раковину, но когда позже утром мы пересеклись с ним на очередном вызове, он придержал меня у входа в кондоминиум и протянул термостакан с горячим шоколадом и бумажный пакет, из которого восхитительно пахло свежим сэндвичем с яйцом и беконом.

— Ты слишком тощая, — отрезал он. — И если ты не съешь это добровольно, я лично скручу тебя и запихну силой.

Я забрала у него пакет. У меня не было ни малейшего сомнения, что он именно так и поступит.

— К тому же, — добавил он с ехидной ухмылочкой, — на место происшествия всегда нужно заходить сытым. Нет ничего хуже, чем блевать на пустой желудок.

— Я еще ни разу в жизни не блевала на вызовах и не собираюсь, — заявила я, уже вовсю набивая рот сэндвичем.

Он ухмыльнулся:

— Я начинаю верить, что так оно и есть. Ты становишься чертовски хардкорной девчонкой. Удивительно, сколько дерьма способно вывезти человеческое тело, правда?

Это был максимум того, что он вообще мог выдать в качестве утешения. И всё же это принесло мне куда больше поддержки и уверенности, чем если бы он полез обниматься или устраивать прочие телячьи нежности. Честно говоря, полезь он ко мне с обнимашками, я бы, скорее всего, знатно прихуела и отскочила, потому что… ну, это было бы пиздец как странно. С другой стороны, я сама была настолько далека от тактильности, насколько это вообще возможно. Если ты со мной не трахаешься — держи свои клешни при себе.

Я доела сэндвич, допила шоколад и потащилась за Деррелом внутрь здания, толкая перед собой каталку с мешком для трупов.

Здесь не было ни оградительной ленты, ни журнала учета — только один помощник шерифа у входа, который молча махнул рукой в сторону дальней спальни. Я оставила каталку в прихожей и пошла за Деррелом, держа мешок под мышкой.