— Убери руки! — закричала я. — Я чиста! Тебе просто нужно, чтобы я чувствовала себя паршиво — так тебе самому легче оправдывать свое пьянство! — Я ударила его по руке. — Тебе мои деньги нужны только на выпивку!

Я попыталась вырваться и удивилась, когда мне удалось разжать его хватку. Для худощавого человека он был чертовски силен.

Но это лишь разозлило его еще сильнее. Я попыталась уклониться от удара, но он сильно приложил меня по голове и уху.

— Ты мне всем обязана! — орал он, нанося удары мне по лицу и плечам. — Всем мне обязана! Никчемная девка!

Боец из меня был никакой. Всё, что я могла сделать — это сжаться и пытаться закрыться от ударов, крича, чтобы он остановился.

— Папа! Хватит! Ты пьян! — визжала я. — Мне больно! Ты ведешь себя как мать!

На мгновение мне показалось, что это сработает. Но в следующую секунду его лицо налилось яростью.

— Твоей матери лучше было бы умереть. — Его кулак снова обрушился на меня, но я уже почти не чувствовала боли. — Она не видит, каким ничтожеством ты стала. Я всё ради тебя отдал, и ради чего? Чтобы ты стала неудачницей!

— Я не неудачница, — прохрипела я, чувствуя во рту вкус крови. — Я больше не принимаю наркотики. Клянусь!

Я понимала, что нельзя просто лежать и надеяться, что он остановится. Я никогда не видела его таким. Впервые мне стало по-настоящему страшно, что он не остановится, пока не забьет меня до смерти.

Я сумела сгруппироваться и со всей силы толкнула его от себя. Он отлетел назад и повалился на диван. В его глазах была ярость, пока он пытался подняться на ноги, но этого времени мне хватило, чтобы добежать до своей комнаты, захлопнуть дверь и запереть её. Он еще пару минут колотил в неё и кричал, но в конце концов притих. Я осталась сидеть у стены, и меня трясло.

Надо было сразу уезжать, как только увидела, в каком он состоянии. Агрессия отца была предсказуемой. Надо было сообразить. Это мать всегда чередовала удары и объятия совершенно непредсказуемо.

Я опустила голову на колени. Всё тело ныло, но я чувствовала, как постепенно наступает онемение. И прямо сейчас это было кстати.

Внезапный стук в дверь заставил меня замереть. Пульс болезненно застучал, хотя я тут же поняла: отец никогда так не стучал.

— Энджел? — раздался глубокий, знакомый голос. — Выйди, пожалуйста. Это офис шерифа.

Я откинула голову назад. Кошмар. Кто-то из соседей услышал нас и вызвал полицию. Горло перехватило. Меня арестуют. Я потеряю работу. Мне конец.

— Энджел. Пожалуйста. Открой дверь, иначе мне придется выломать её, чтобы убедиться, что ты в порядке.

Я с трудом поднялась на ноги.

— Я в порядке, — прохрипела я.

Я открыла дверь. Передо мной стоял человек в форме. Поднимать глаза не хотелось, да это было и не нужно. На уровне моих глаз была табличка с фамилией: «М. Иванов». Я почувствовала себя совсем маленькой. Еще одно напоминание о том, как всё плохо.

Он повернул голову и крикнул помощнику:

— Гордон. Код десять-пятнадцать.

Я не знала, что значат эти цифры, но услышала протестующий возглас отца. Иванов снова посмотрел на меня:

— Мне нужно будет сфотографировать твои травмы, — произнес он спокойно. — Хочешь поехать в больницу?

— Чего? — я замерла, а затем мотнула головой: — Я не ранена. Всё… всё нормально.

Мне просто хотелось, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился. Тупая пульсация голода снова напомнила о себе, но я отпихнула эту мысль подальше. Сейчас было вообще не до того. Я хочу жрать только потому, что меня слегка разукрасили, вот и всё.

Он коротко фыркнул:

— Энджел, ты выглядишь как в полном дерьме.

Я взглянула в свое отражение в зеркале на комоде, и внутри всё сжалось: разбитая губа, заплывший левый глаз, а на щеке и ключице уже наливались сочные синяки. Будь я нормальным человеком, это сейчас болело бы в разы сильнее. Зашибись, хоть какая-то польза от того, что я зомби — болевой порог позволяет без проблем вывозить пидорасню от собственного папаши.

Я сглотнула:

— Вы меня арестуете?

— Нет. Но твоего отца мы забираем.

Я резко вскинула голову, уставившись ему в лицо:

— Не надо этого делать. Он просто пьян, вот и всё.

Я не хотела, чтобы он садился в тюрьму. Реально не хотела.

Но почему тогда при этой мысли я ощутила такое странное, сука, облегчение? Господи, какая же я паршивая дочь.

Лицо Иванова на секунду помрачнело, и меня накрыла волна стыда. Он наверняка слышал это дерьмо уже миллион раз. Очередная жена или подружка, из которой только что выбили всё дерьмо, включает заднюю, потому что не может видеть, как её «любимого» увозят в каталажку. Ну да, теперь я официально стала одной из этих конченых жертв.

— Извини, — выдавила я. — Просто это…