Иванов бросил на меня неуверенный взгляд, но, к счастью, переключил всё свое внимание обратно на Деррела:

— Пока ничего. Личность жертвы, как ты знаешь, установили, но на этом всё.

Деррел понимающе кивнул:

— Адам Кэмпбелл.

— Именно, — подтвердил Иванов. — Мужик жил в рыбацкой избушке неподалеку от места, где нашли тело. Держался особняком, работал техническим писателем или кем-то вроде того. — Он пожал плечами. — Детективы опросили людей в округе, но не раскопали ни хрена.

Деррел тяжело вздохнул:

— В ту ночь дежурила Моника. Знаю, она была не в восторге от необходимости мотаться на два вызова подряд, но, судя по всему, дело там довольно любопытное. — Он покосился в мою сторону, слегка нахмурив лоб: — Ты с Моникой вообще пересекалась?

Я кивнула:

— Познакомилась со всеми на общем собрании на прошлой неделе.

Хотя «познакомилась» — это слишком громкое слово для процедуры в духе: «Эй, народ, это Энджел, наш новый гробокопатель. Энджел, это народ!» Всего у нас было три следователя по делам о смерти: Деррел, Моника Годро и Аллен Прежан — главный следователь. И три водителя фургона/санитара морга: я, Ник и бледный пожилой мужик по имени Джерри Пауэлл. Поговаривали, что коронер, доктор Дюплесси, хотел нанять еще по одному человеку на каждую должность, чтобы было проще составить график, но идею заморозили из-за каких-то проблем с бюджетом. Моё место освободилось только потому, что предыдущего водителя поймали на краже лабораторных расходников. Из-за графика смен я почти не видела Монику и Джерри. Если бы не общие собрания, которые проводились раз в две недели, я бы, наверное, вообще никого не знала, кроме Деррела. Ну и Ника, но только потому, что он меня натаскивал.

— Не знаю, насколько оно любопытное, но это определенно что-то из ряда вон выходящее, — продолжил Иванов, обращаясь к Деррелу. — Пока что они уверены только в одном: убийца был парнем не из слабых. И к этому выводу пришли исключительно благодаря заключению доктора Леблана после вскрытия.

— А как он смог это определить? — спросила я прежде, чем успела сообразить, что вообще открыла рот.

Ответил Деррел:

— Я сам отчет еще не читал, но часто такие вещи определяют по характеру и масштабу повреждений. Отрубить голову — задача не из легких, так что человеку с такими костлявыми ручками, как у тебя, пришлось бы туго.

Он добродушно рассмеялся, и я подхватила его смех — скорее от невероятного облегчения, чем от самой шутки.

Что ж, запишем еще один голос против версии «Энджел — безумный киллер-психопат».

Фух.

Наконец принесли мою еду и обновили кофе. Блинчики с начинкой оказались точно такими же восхитительными и дьявольски калорийными, как и обещал помощник шерифа. Мне удалось пережить остаток завтрака, не выставив себя полной идиоткой и не сделав ничего, что могло бы выдать окружающим, что мне вообще не место в этой сфере деятельности.

Но пока я ела, одна навязчивая мысль закралась мне в голову и наотрез отказалась уходить.

Если я действительно умудрилась голыми руками выломать крышку собственного багажника… значит, сил у меня вполне хватит, чтобы отрубить кому-нибудь голову.

Глава 10

Всю следующую неделю я была, блин, образцово-показательным сотрудником. Я приезжала в морг пораньше, чтобы всё подготовить и убрать. Оставалась допоздна, чтобы помочь с каталогизацией или наведением порядка.

И каждый раз, оставаясь наедине, я выковыривала мозги из пакетов и прятала это дерьмо по заначкам. Я накупила кучу пакетов со льдом, начала копить пластиковые бутылки из-под воды и перемыла кучу старых банок из-под маринованных огурцов, которые пылились под кухонными шкафами дома. Еще я задекорировала эти банки, чтобы сделать их содержимое чуть менее очевидным. Когда я была маленькой, мы с мамой занимались таким рукоделием: брали пустые бутылки из-под вина или ликера, каких у нас дома всегда были тонны, и обклеивали каждый сантиметр стекла кусочками малярного скотча длиной в дюйм. Когда бутылка полностью покрывалась скотчем, мы размазывали по ней коричневый крем для обуви, а излишки стирали тряпкой. На выходе получались бутылки, которые выглядели круто и винтажно, как будто были обтянуты кожей. По крайней мере, семилетней мне они казались верхом стиля. Наверное, я так сильно их любила, потому что это было одно из немногих приятных воспоминаний о матери. Странно, почему всякое дерьмо запоминается намного проще.

А дерьма в моей жизни хватало.